стопам отца, то вполне мог примкнуть к сторонникам Брюса — а тех сейчас основательно прижал Эймер де Валенс, военный наместник Эдуарда и шурин убитого Комина Рыжего. Повстанцы разбегались, как крысы с тонущего корабля, так что для юного Томаса было бы весьма разумно пересечь пролив и искать покровительства у могущественного родича. Могли ли его по пути ограбить? Де Вилье ухмыльнулся — если парень был таким же безмозглым ослом, как его отец, странно, что он вообще добрался до французского берега, а не потонул в первой же луже. Впрочем, Томасу-старшему везло. Повезло и его отпрыску — если бы не желание Рейнальда Гьельдре унизить приора в глазах короля и придворных, гнить бы юнцу на галерах.
«Так ты все-таки намереваешься вытащить мальчишку?» — спросил себя приор, уже зная ответ.
Неизвестно, что стало последним доводом — арфа, которую нашли у молодого бродяги (мальчишка, похоже, и тут недалеко ушел от рифмоплета-папаши), смешки придворных или внутренний голос, твердивший приору, что на самозваного племянника надо хотя бы взглянуть. Собственными детьми Жерар де Вилье обзавестись не успел — он слишком рано вступил в орден. Сын сестры был, возможно, единственным его близким родственником, а родством в семействе де Вилье не разбрасывались.
Приняв окончательное решение, приор хлопнул в ладоши, и за спиной его бесшумно возник слуга в коричневом плаще.
— Позови ко мне сержанта Гуго де Безансона, — негромко приказал тамплиер. — И позаботься о том, чтобы ковры в опочивальне магистра сменили — их побила моль.
Колокол Святого Мартина пробил к вечерне, и спустя короткое время в окошко под потолком посыпались куски хлеба и жареной рыбы — это сердобольные прихожане, идущие к молитве, принесли подаяние узникам. Щербатый взгромоздился на спину Здоровяку и вытянул руки, ловя подачки. На самом деле и у Здоровяка, и у Щербатого наверняка были христианские имена, но первый только мычал, показывая обрубок языка, а второй изъяснялся на наречии, не известном Томасу. Еще в камере сидели три нищенки, как две капли воды похожие на трех ведьм из песни о Мак Бетаде мак Финдляйхе, в здешних краях более известном как Макбет. Глядя на них, Томас готов был оплакивать свою арфу — так и хотелось подобрать мелодию, дабы увековечить их уродство и мерзкие душевные качества. Женщины ссорились почем зря, в разгар свары вцепляясь друг другу в сальные космы. Звали их, словно в насмешку, Агнесс, Джинет и Кейтлин[12]. Кроме того, в углу ютился девятилетний нищий Андрэ. Несчастный ребенок по секрету поведал Томасу, что попался специально — тюремных сидельцев добродетельные горожане кормили охотней, чем попрошаек на улицах.
В камере ужасно воняло, потому как ни Здоровяк со Щербатым, ни нищенки не считали нужным пользоваться ведром, и справляли свои дела прямо на засыпанный соломой пол. За это стражники ежедневно отвешивали им колотушек, но отучить от дурных манер не могли. Доставалось заодно и Томасу. На побои он отвечал красочной руганью, а вечерами, после скудного ужина, услаждал слух дежурного тюремщика песней. Добавим, что на ужин ему доставались те объедки, что не пришлись по душе Здоровяку, Щербатому и их дамам, и были слишком несъедобными на вид, чтобы отдать их юному Андрэ. Стражники ограничивались тем, что снабжали заключенных водой — как подозревал Томас, в том самом ведре, которое использовалось и для иных целей.
Поначалу Томас думал о том, что скажет дяде, когда выберется из тюрьмы, и как ему добыть отнятое стражниками письмо сюзерена. По прошествии нескольких дней мысли его приняли более практическое направление: например, как уволочь хлебную корку из-под носа подслеповатой Кейтлин и при этом избежать тяжелых кулаков немого. Хорошо еще, что песни, так злившие стражников, оставляли сокамерников равнодушными. Здоровяк иногда даже склонял лысую башку с клеймом посреди лба к плечу и тихо подвывал в такт мелодии. Томас подозревал, что у немого давно не все дома.
По прошествии пяти дней Томас решил, что и сам вскоре спятит, потому что терпеть побои, вонь и визг трех фурий больше не в силах. Тогда-то в узилище города Орфлёр, расположенное в подвале собора Святого Мартина, и явился старик.
Старик был желт, остер лицом и кутался в плащ, подбитый венецианским бархатом. Мягкие кожаные сапожки старика неслышно ступали по каменному полу, а вот тяжелая палка с резным набалдашником звонко отбивала шаги. Старик явился под вечер, когда в окошко падали косые розоватые лучи. Стукнула дверь, на пороге появился силуэт стражника, и в следующее мгновение Томаса уже выволокли в коридор и швырнули под ноги знатному посетителю. В лицо юноше ткнули факелом, так что тот невольно отшатнулся, а потом схватили за волосы на затылке и задрали голову. Старик всмотрелся, щуря больные, в красноватых прожилках глаза, а затем сказал:
— Полегче.
Томаса тут же отпустили, но подниматься с колен юноша не стал. Зачем? Ему и на полу было неплохо. Вдобавок от голода и слабости так кружилась голова, что, попытайся он встать, рухнул бы прямо на старика.
— Я хочу рассмотреть его лицо.
Стражник окликнул своего собрата в караулке. Громко топоча, второй тюремщик притащил ведро с водой и с размаху окатил Томаса, а затем швырнул ему тряпку. Томас вытер щеки и лоб, подавил желание выпить пролившуюся на пол воду и, подняв голову, уставился на старика. Посетитель глядел на узника с любопытством.
— Мне донесли, что ты назвался племянником благородного рыцаря Жерара де Вилье.
Юноша продолжал тупо смотреть на человека в богатом плаще.
— Ты понимаешь, о чем я говорю?
Томас медленно кивнул и облизнул растрескавшиеся губы.
— Да, монсеньор.
— Итак, твое имя…
— Томас Лермонт из Эрсилдуна.
— И ты приходишься племянником приору Франции?
— Моя мать, урожденная Изабелла де Вилье, была ему сестрой.
Старик усмехнулся. Зубы у него были редкие и острые, как у лисицы.
— Чем ты докажешь свои притязания?
— У меня была гербовая грамота. Стражники…
— Не умеют читать. Чем еще?
Томас мучительно нахмурился, пытаясь сосредоточиться.
— Герб де Вилье… Золотой грифон в алом поле…
— А мой герб — вставший на дыбы лев на синем поле. Что из этого?
— Постойте… У монсеньора Жерара де Вилье собственный герб, герб ветви Вилье-Адамов: серебряная рука с перевязью, Валь д'Уз. У моей матушки тоже есть право на этот герб. Если вы прикажете стражникам принести мой пояс, который они у меня отобрали, то увидите Валь д'Уз на пряжке.
Старик обернулся к старшему стражнику. Тот виновато развел руками — очевидно, серебряную пряжку давно успели продать или проиграть в кости. Томас опустил голову и уставился на
