Катарина, по-своему истолковав его взгляд. — Настоящий дворец. Наш домик по сравнению с ним такой скромный…
«Наш», — отметил про себя Гумилев. Раньше она никогда так не говорила.
— Меня он вполне устраивает, — сказал он сухо.
В машине Катарина сразу же подняла перегородку, отделявшую заднее сиденье от шофера. Гумилев насторожился: это означало, что она хочет поговорить о чем-то, не предназначавшемся для ушей верного Бори.
— Расскажи мне, как прошла встреча, — велела Катарина.
— С каких пор тебя интересуют детали?
— Я должна знать. От этого зависит, что я напишу в отчете. А от моего отчета — увидишь ли ты свою дочь.
Она увидела, как изменилось лицо Андрея, и торопливо прижала палец к его губам.
— Послушай, я ведь тоже человек из плоти и крови. У меня есть сердце. Я вижу, что ты мучаешься без Маруси, и мне тебя очень жаль.
— Неужели? — язвительно спросил он.
— Представь себе. У меня, как ты знаешь, нет детей, но я могу себе представить, что это такое — быть разлученным со своим ребенком.
— Сомневаюсь.
— Пожалуйста, не перебивай. Это очень важно. Сейчас такой момент… Все решается именно в эти дни. Два года назад ты подписал контракт с моей бабушкой. Его срок истекает через двенадцать месяцев. Но то, что ты должен будешь сделать… то, ради чего ты встречался сегодня с теми людьми… имеет такое значение, что ты можешь получить Марусю назад гораздо раньше.
— Что ты говоришь? — Андрей почувствовал, как у него учащенно забилось сердце. — И когда же?
— Это зависит от того, как будут развиваться события. Но, насколько я могу судить, уже месяца через три-четыре.
— Повтори, — тихо сказал он. — Повтори еще раз.
Катарина вздохнула.
— Месяца через три-четыре. Если, конечно, ты выполнишь все, что от тебя требуется. А я, со своей стороны, обещаю сделать все, что от меня зависит.
— Зачем тебе это? — спросил Гумилев, внимательно глядя на девушку. — Тебе-то какая разница, когда я увижу свою дочь?
Она ответила не сразу. Отвернулась к окну и некоторое время смотрела на проносящиеся за окном поля.
— Потому что я живая, — произнесла наконец Катарина.
Дом был погружен во тьму. Лишь подъездная дорожка была окаймлена бледными огоньками ламп подсветки, заряжавшихся от солнечных лучей.
Гумилев напрягся. В доме всегда должен был оставаться кто-то из обслуживающего персонала. Он достал айфон, чтобы связаться с Саничем, но Катарина удержала его руку.
— Не стоит, Андрей. Я отпустила прислугу.
— Почему?
— Надоели посторонние глаза. Хочется побыть собой, а не разыгрывать чужую роль.
«Все страньше и страньше», — подумал Гумилев. Прислугу Катарина подбирала сама — по каким-то одной ей известным критериям. С горничными, поваром и даже уборщицами, которые работали у Гумилева до ее появления, пришлось распрощаться — правда, Андрей принял меры, чтобы всем им было выплачено пособие в размере полугодового жалования.
«Мерседес» подкатил к крыльцу. Боря грузно вывалился из машины и открыл дверцу перед Гумилевым.
— Можешь ехать, — сказал ему Андрей. — Понадобишься завтра в девять.
— Слушаюсь, — могучий Боря наклонил бычью шею. — До свидания, Андрей Львович. До свидания, Маргарита Викторовна.
Мягко заурчал мотор «Мерседеса», машина описала полукруг перед крыльцом и устремилась к воротам. Когда стальные створки сомкнулись за нею, Гумилев отчетливо понял, что в доме кроме него и Катарины никого нет.
— Пойдем, — девушка потянула его за рукав, — ты голоден?
— Нет. — Андрей за целый вечер съел, быть может, пару оливок, но голода, как ни странно, не чувствовал. — А вот бокал коньяка выпил бы с удовольствием.
— Я, пожалуй, тоже. — Голос Катарины звучал непривычно мягко. — У тебя был, кажется, хороший армянский.
Через крытую веранду прошли в гостиную. Гумилев приготовился уже дать команду умному дому, чтобы включил освещение, но Катарина опередила его.
— Я зажгу свечи, а ты доставай коньяк.
— Просто романтический вечер, — усмехнулся Андрей и пошел к бару.
Пока он выбирал коньяк, девушка зажгла три свечи и расставила их по периметру низкого журнального столика из полированной яшмы. Огоньки свечей таинственно отражались в завитках и спиралях полудрагоценного камня, создавая удивительную игру света и тени.
Гумилев поставил на столик бутылку и два пузатых бокала.
— Если уж мы собрались пьянствовать, — сказал он, — то следует позаботиться и о закуске. Дорогая, достань, пожалуйста, из холодильника лимон.
Наполнил бокалы темным, терпко пахнущим напитком. Протянул один Катарине.
— Надо сказать тост, — спохватилась девушка, уже поднеся бокал ко рту. — Давай выпьем за тебя… и за то, чтобы твои мечты однажды сбылись.
«У меня лишь одна мечта, — хмуро подумал Андрей, — и я не уверен, что тебе понравится, когда она сбудется».
— Согласен, — сказал он, чокаясь со своей надзирательницей. Певуче запели столкнувшиеся бокалы.
— Я давно хотела тебе сказать, — Катарина подвинулась поближе к нему, — ты очень привлекательный… в смысле, как мужчина.
«Соблазняет она меня, что ли?» — удивился Гумилев.
— Спасибо, дорогая. Но мне всегда казалось, что у нас с тобой чисто деловые отношения.
Девушка не смутилась.
— Конечно. Но это не мешало тебе два года назад пытаться уложить меня в постель.
— Когда это? — возмутился Андрей.
— В Париже, а потом в Риме. Жаль, что ты этого не помнишь, — со стороны смотрелось довольно комично.
— Комично? У тебя странные представления о том, что такое комедия.
— Комедия — это то, что ты тогда ломал передо мной. Ты что же, и вправду думал, что девушка не может отличить настоящую страсть от искусственной? Да и кто бы тебе поверил, зная, что ты только что перенес такой удар…
— Что же ты сразу не сказала? Я бы не потратил столько времени зря.
Она забавно сморщила носик.
— Во-первых, полузнакомому мужчине такие вещи не говорят. Во-вторых, вполне возможно, что для тебя это было не потерянное время.
Андрей вопросительно взглянул на нее.
— Ты привыкал ко мне. Привыкал жить рядом со мной. Бабушка предупреждала, что это будет сложнее всего. Ты мог меня возненавидеть, и я бы тебя поняла.
— Тогда почему ты не попыталась перевести наши отношения в другую плоскость? В Париже это было возможно…
— Потому что тогда ты возненавидел бы меня наверняка, и очень скоро. А так у меня был шанс.
Катарина откинулась в кресле, короткое черное платье еще больше задралось, открыв гладкое загорелое бедро. Андрей поймал себя на том, что ему трудно отвести взгляд от ее красивых сильных ног, золотисто отблескивавших в неверном свете свечей.
Он отпил немного коньяка и покатал жидкость на языке. Почувствовал вкус мягкого, обволакивающего огня и тут же вспомнил о Син.
«Син, — сказал себе Андрей, — это все из-за нее. Она разбудила во мне давно забытые желания… расколола панцирь, в
