огрехи — чтобы потом действовать, и действовать быстро.
Пока же Селим и Хабиба были счастливы, а муж-рогоносец слеп, как и полагается обманутым мужьям. В глубине души Томас подозревал, что, даже проведай алхимик об измене супруги, он и пальцем бы не пошевелил. Абу Тарику было глубоко плевать, спит ли прелестная Хабиба с его подмастерьем или со всем городом, включая расслабленных и прокаженных. Однако Селим этого не знал — следовательно, по расчету Томаса, достаточно было намекнуть молодому арабу на то, что его любовная связь с госпожой раскрыта. Наказанием за супружескую измену у магометан была смерть. Конечно же, Селим не допустит, чтобы такая участь постигла его возлюбленную, и побег станет единственным выходом. Скорей бы наступила весна! Скорей бы ветер перестал безжалостно трепать кроны пальм, носить по двору сухие листья и ветки и швырять клочья пены на камни причала. Томас часто забирался на крышу. В те часы, когда работа в мастерской прекращалась, и остальные рабы сбивались в тесной неотапливаемой комнатушке, согревая друг друга теплом собственных тел, юноша стоял на плоской кровле и смотрел на закат. Там огромное лохматое солнце валилось в волны, там сражались с бурей корабли, и там была Шотландия.
Старый замок в долине, и над ним, на самой вершине холма — древнее разлапистое дерево. Каменные изгороди, поросшие разнотравьем луга, пасущиеся на склонах овцы, дерн и солома на крышах, нежаркое — не по-здешнему — солнце. Странно. В Тампле Томас ни разу не загрустил о доме. А теперь его грызли тоска и нетерпение, и юноша считал уже не дни — часы, от утреннего и до вечернего пения муэдзина с верхушки ближайшего минарета. Пение было чужим, как и растрепанные пальмы, и пыльные гранатовые кусты, и тучевая громада Монте Пеллигрино на юге. Томасу хотелось домой.
* * *
В один из дней, когда ветер особенно свирепо завывал над городом, алхимик отправил Томаса в мастерскую за новыми склянками с крысиной отравой. В зале, где абу Тарик обычно принимал покупателей, зелье закончилось. Юноша без особой спешки поплелся в западную часть дома. На обратном пути он задержался во дворе, наблюдая за чайкой. Птица отчаянно боролась с ветром: она изо всех сил размахивала крыльями, но не двигалась с места. Белая чайка, в немом усилии зависшая в воздушном потоке — разве это не похоже на человека, отважившегося бороться против злой судьбы? Так думал Томас, и с такими мыслями приблизился к дверям коридора, ведущего в зал. Тут по спине юноши пробежала дрожь, а тонкие волоски на руках встали дыбом. Еще не понимая, Томас оглянулся — что могло его напугать?
Двор был пуст, только старая служанка просеивала у очага муку. Стряпуха выбрала неподходящее время: ветер сдувал муку, женщине приходилось прикрывать сито собственной накидкой, и черная ткань покрылась белыми пятнами — словно волдыри на руках прокаженного. Молодой шотландец пожал плечами и двинулся дальше. Но беспокойство не проходило. В это мгновение ветер захлебнулся и умолк, и на дом опустилась непривычная уже тишина. А затем тишину прорезал голос. Услышав его, Томас едва не уронил склянки с ядом. Юноше пришлось прислониться к стене, чтобы побороть слабость в ногах.
Он узнал бы этот голос из тысячи. Скрипучий, как несмазанные петли, ломкий и рваный, голос мог принадлежать лишь одному человеку. Томас закусил губу. Быстро поставив свою ношу на землю, он торопливо оглянулся — старуха по-прежнему боролась с ситом и не глядела в его сторону — и нырнул в коридор. Распластавшись по стене, Томас сделал несколько беззвучных шагов. Прямо была входная дверь, а налево — дверь парадного зала, «каа», где алхимик обычно принимал крупных заказчиков. Юноша шмыгнул к этой второй, полуоткрытой двери. Страшный голос доносился из-за нее, и сейчас к нему примешивалась визгливая скороговорка алхимика. Двигаясь тише, чем пылинка в солнечном луче, Томас подкрался к двери и заглянул в щель.
В полумраке поблескивали шкафы со снадобьями. Рядами выстроились на полках керамические и стеклянные сосуды, по стенам висели пучки целебных, пряно пахнущих трав. Темнело под потолком чучело нильского крокодила, предмет особой гордости абу Тарика. А посреди комнаты стоял человек в просторном черном плаще и черном тюрбане. Томас видел лишь широкую спину, но юноше ни к чему было видеть лицо чужака, чтобы знать — оно скрыто маской. Глянцевито-черной маской с узкими прорезями для глаз. Брат Варфоломей был здесь.
Успокаивая бешено колотящееся сердце, Томас заметил и кое-что еще. Стоял не только гость, но и хозяин, нарушая тем все законы восточной вежливости. То, что алхимик не предложил брату Варфоломею сесть и не присел сам, говорило едва ли не больше, чем присутствие в комнате третьего мужчины. Огромный, угрюмо сгорбившийся Маас переминался с ноги на ногу рядом с хозяином. Надсмотрщик явно чувствовал себя неуютно — еще бы, ведь ему совершенно нечего было делать в хозяйской приемной. Выходит, абу Тарик знал, что гость опасен. Знал и боялся — и все же впустил в дом и решился на беседу с ним. За прошедший месяц арабский Томаса изрядно улучшился, так что юноша без труда разбирал смысл их разговора.
— Ты знаешь, Саххар, что я больше этим не занимаюсь, — говорил хозяин. — Я — не меняла. Теперь уже нет.
Эти фразы, короткие и отрывистые, настолько не походили на обычную манеру алхимика, что Томас снова ощутил ползущий к сердцу холод. Он пристально всмотрелся в хозяина. Тот как будто подобрался, расплывшиеся черты стали четче и острее. Из-под маски обрюзгшего торговца смотрел сейчас совсем другой человек. И человек этот был давно знаком с братом Варфоломеем, и называл его иным именем, и, возможно, был некогда связан с ним общим делом. Каким?
Черный передернул плечами. Раздался короткий и злой смешок.
— Еще бы, Рамиз. Еще бы ты продолжил заниматься прежними гнилыми делишками. Это после того, как ты подсунул Старцу Горы[62] Божью Коровку вместо Жужелицы? Благодари Аллаха или кого угодно, что Владыка Аламута велел только оскопить тебя, а не выставил твою голову в Саду Тысячи Радостей в назидание другим.
Означенная голова понурилась. Алхимик опустил плечи и уставился в пол.
— Тебя прислали ишмаэлиты[63]? Прислали, чтобы убить меня?
Человек по имени Саххар снова хмыкнул.
— Если бы я желал твоей смерти, ты уже был бы трупом.
Неожиданно он сорвался с места, быстро пересек комнату и, отпихнув алхимика, уселся прямо на полированный дубовый прилавок. Сел, перекинув ногу за ногу, и принялся покачивать начищенным сапогом.
Абу Тарик мрачно следил за
