свету.
Тут откуда-то издалека послышался длинный разбойничий свист.
Ощущение смутной тревоги всколыхнулось где-то глубоко в подполковнике. Он попытался разжать кулак, силился прогнать видение, но сияющая благодать не отпускала.
Сергей Петрович закусил губу. Рот наполнился соленым и теплым. Видение отступило и нехотя растаяло.
Жадно хапая пропитанный мертвечиной воздух, Рождественский мотнул головой и замер.
Перед ним стоял человек.
Выстрела подполковник не услышал. Была только яркая вспышка. Что-то сильно ударило Рождественского в грудь. Обожгло под сердцем. Опрокинуло.
Тело отказалось повиноваться.
Непослушными глазами смотрел он в потолок. Видел, как подплывает к его лицу керосинка. Как проступает в ее свете чья-то укутанная в офицерский башлык голова.
Что-то тупое колотило его по скрюченным пальцам. Кто-то бездушный вырывал из кулака металлического кота.
Потом все стихло. Темнота облепила Рождественского.
Жизнь горячими толчками покидала подполковника. С каждым затухающим ударом сердца могильный холод набивал его тело, будто тряпичную куклу.
«Вот и все, — неумолимая, безжалостная мысль полоснула Рождественского. — Преставился, грешник».
И тут где-то наверху загорелась и взрезала тьму лучистая искра. Белоснежный туман заструился в разошедшейся по швам темноте. Сквозь сотканное из света пространство шагнула к Рождественскому высокая фигура. Подняла. Прижала к себе и окунула с головой в океан ласкового сияния.
Подполковник закрыл глаза и перестал дышать. Ему сделалось вдруг тепло и покойно.
Эпилог
Петроград, май 1917 года
Ночной поезд медленно катил в Гельсингфорс. Давно остались позади перрон, бесконечные товарные составы и отцепные вагоны Финляндского вокзала. Проплыл мимо мрачный высокий забор военной тюрьмы.
Вечерний Петроград распахнул объятия жилых кварталов и по облицованным гранитом виадукам выпустил крашенный в зеленое паровоз за город. Мелькали за окном изящные деревянные усадьбы и дачи Озерков и Графской, окутанные дымкой листвы и хвои аллеи и парки. Уносились в прошлое длинные версты рельс.
Синий вагон министра трех ведомств вез его к финляндской границе.
«Отныне Армия и Флот обязаны выполнить свой долг! Я взял на свои плечи непосильную задачу, высокую честь… Хотя я никогда не носил военного мундира, но я привык к железной дисциплине: у нас, в революционных партиях, были свои офицеры и солдаты».
Керенский перечитал наброски и обессиленно откинулся в кресле. Слова, произнесенные за недельный вояж по полкам, набили оскомину. Балтийским морякам хотелось сказать что-то более увесистое, четкое. Краткое и емкое, словно команда старшего по званию.
Речь не складывалась.
— Я ныне принял управление Военным и Морским министерством, ибо страна находится в угрожающем положении, — громко произнес Александр Федорович.
Фраза отзвучала и на самой торжественной ноте растаяла в оклеенном кремовыми обоями купе.
Керенский снова невольно вернулся мыслями почти на год в прошлое, в туркестанскую поездку. Тогда не было массивной дубовой мебели. Не было широкой, почти такой, на которой спал теперь в Зимнем Александр Федорович, кровати. Не было карты Российской империи во всю стену. Но это изысканное купе, сверкающее латунью и электрическим светом, нарочитым комфортом напоминало обстановку памятного вагон-салона.
А может, все дело было в Рождественском.
Тела так и не нашли. В товарном вагоне обнаружили пятна крови и одну-единственную гильзу от парабеллума. Допрошенные железнодорожники каялись, несли вздор о франтоватом офицере и его рябом подельнике, но вразумительной картины составить с их слов не удалось. Сергей Петрович исчез без следа.
Не нашли и фигурок. Александр Федорович не мог поверить в предательство подполковника. Он раз за разом вспоминал подробности их совместных злоключений и пришел к горькому выводу: Рождественский — мертв. Воспоминания о нем посещали теперь Керенского в ореоле грусти и кроткого траура.
Рождественского было отчаянно жаль. Александр Федорович чувствовал себя так, будто остался без верного друга, без своей правой руки. Принятые на службу ординарцы не годились подполковнику и в подметки.
Керенский поморщился и принялся растирать онемевшие пальцы. Все чаще приходилось вставлять ладонь меж пуговиц френча, чтобы хоть как-то облегчить страдания. Казалось, будто Александр Федорович был вечно ранен и никак не мог исцелиться.
Керенский стиснул зубы. Секундная стрелка без устали наматывала круги по циферблату часов. Время шло. Ни на отдых, ни на душевные терзания его просто не оставалось.
«Нужна железная дисциплина…» — непослушной рукой вывел он.
Подумал, зачеркнул строчку и начал иначе:
«Здесь, в Финляндии, нам надо быть особенно осторожными, ибо наше великодушие могут понять как бессилие не только немцы. Мы, как сильные, продиктуем врагу свою волю…»
— Как сильные, — проронил Керенский.
Сказать по правде — сил практически не осталось. Разъезды и митинги, встречи и торжественные выступления вымотали Александра Федоровича до предела. А впереди еще предстояло сменить Львова на посту министра-председателя Временного правительства. Престарелый князь уже готов был отдать власть в руки Керенского, но Александр Федорович не спешил. Сейчас было важно очаровать народные массы.
Толпа боготворила нового морского и военного министра. Керенского носили на руках. Столичные барышни бросали к его ногам цветы и украшения. Но то была столица.
Александр Федорович задумчиво уставился на карту. Раскинувшаяся необъятная Россия далеко еще не вся поддалась очарованию Орла.
Ах, если бы можно было оказаться разом в каждом городке и деревушке, в каждом уезде и губернии! Одновременно переступить порог каждой квартиры и избы! От единой искры зажечь трепетным обожанием каждое из миллионов сердец российского обывателя!
Александр Федорович тряхнул головой, отгоняя пустые фантазии. Время убегало от Керенского, и замедлить бег неумолимых секунд — не в его власти.
Александр Федорович покрутил в руках часы. Непослушными пальцами сдвинул длинную стрелку на двадцать минут назад, на финский манер, и снова взялся за перо.
Нужно было сконцентрироваться на обращении к балтийцам. Большевистская агитация уже оплела своими щупальцами линкор «Андрей Первозванный» и едва переименованную «Республику». Пресечь крамолу требовалось решительно и без проволочек.
Вдруг привычный стук колес взрезал длинный паровозный свисток. Свет в кабинете мигнул. Вагон тряхнуло.
Керенский машинально тронул закачавшуюся непроливайку. Поезд заскрипел по рельсам и встал.
— Что случилось? — бросил Александр Федорович заглянувшему в кабинет ординарцу.
— Не могу знать, гражданин министр! — отрапортовал тот, глупо хлопая глазами.
Керенский скривил губы. За тяжелой шторой с золотыми кистями вместо деревянного вокзала с надписью «Valkeasaaren rautatieasema[54]» чернела стена соснового бора.
— Так разузнайте! — нервно приказал Керенский и посмотрел на циферблат. До Белоостровской станции было еще чуть больше часа ходу.
Ординарец щелкнул по старорежимной привычке каблуками и исчез.
Александр Федорович горестно вздохнул и окунул перо в чернила:
«Россия сейчас засевается семенами равенства, свободы и братства — и я уверен, что этой осенью мы соберем обильную жатву!»
***
— Отличная вышла штука, Эжен, —
