поезд с пассажирами встанет на перегоне, и хорошо, если не зимней ночью! Или вот наоборот…
– Всё, всё! – Антон Владимирович понял, что увлечённый молодой человек может часами говорить о любимом деле, а потому поднял руки, будто сдаваясь. – Давайте всё-таки продолжим разговор о том, что случилось с машинистом Пахомовым.
– И рассказывать нечего тут, – вмешался хмурый кочегар, до этого не проявлявший никакого интереса к разговору. – Рассусоливаете битый час уже. Вы же в будке были? Так вот, он на моих глазах-то и истаял, как кусок сала в печке. Не сходя со своего места. Я ж как колонку повернул, пустил воду да вижу, что забыл чайник с антинакипином. А без него никак нельзя: вода в Н-ске больно жёсткая. Только по угольку обратно пробежался, гляжу, а Пётр Валентиныч, как тот снеговик, оплывает. Прозрачный уже. Глаза закатил и хлюпает. Я-то грешным делом думал, с устатку чудится, глаза закрыл, перекрестился. Открываю, а от машиниста-то от нашего только лужа и осталась. Так она потом ещё вспучилась пузырём да лопнула. Вся будка теперь не пойми в чём. И прелой травой так несёт, что аж выворачивает. – Краснухин сглотнул, закрыл глаза и обхватил голову руками. – Мне теперь эта картина до конца жизни мерещиться будет. А вон Ирод ваш даже нервишки не дал успокоить, супостат окаянный! – Кочегар бросил злой взгляд на Василича.
– Науспокаиваешься ещё, – буркнул городовой, так и продолжавший вести свой журнал.
– А Вы мне, дяденька, не ехидствуйте, – набычился Краснухин, – я-то по всему вообще – главный свидетель!
– Ишь, свидетель! – цыкнул Василич.
– Так! Заканчиваем перепалку! – вмешался пристав Глухих.
В помещении околотка повисла обиженная пауза.
– Что-нибудь ещё заметили? – продолжил опрос Рыжков, обращаясь к Краснухину.
– Да я особо-то и не разглядывал, – смутился кочегар, – рвало меня.
– Вот Их Благородию-то интересно слушать про слабость твоего желудка, – укоризненно прервал его начальник станции.
– Вот, пожалуй, что, – вспомнил кочегар. – Не знаю, привиделось ли мне, но перед тем, как пузырь лопнул, я увидел, что внутри него… – Тут молодой человек на несколько секунд замялся. – Мне показалось, что внутри него что-то бьётся. А потом будто серое дымное облако мелькнуло.
– Ну а я услышал сперва негромкий хлопок, – вмешался в рассказ помощник машиниста, – а потом понял, что Пашке на тендере заплохело. Но я пока паровоз обошёл, пока по приступкам в будку поднялся, ничего, кроме этой пахнущей стелламином гадости, и не увидел. Трогать ничего не стал, чары, от греха, не использовал. Сразу побежал на вокзал доложить начальнику станции о происшествии и что экспресс никак движение продолжить не может. Ну а дальше Сергей Игнатьевич нас с Краснухиным в околоток к вашему сатрапу и отвёл.
Василич, не отрываясь от бумаг, громко хмыкнул на «сатрапа».
– А Вы, Зябликов, – обратился ротмистр к помощнику машиниста, – серого облака не увидели?
– Да он с другой стороны был, – ответил за товарища кочегар.
– Жаль! Очень жаль! – опечалился Рыжков. – Ваш профессиональный взгляд кудесника мне бы не помешал.
– Увы, но и правда не видел. А вот запах стелламина, его же если знать, то ни с чем не спутаешь. Вот что Пашка про прелую траву говорит – он и есть. Я потому сразу Сергею Игнатьевичу говорю, что третье отделение жандармов звать надо. А он разве слушает? Знай себе орёт, что, мол, если сейчас же экспресс дальше не отправится, уволит без выходного пособия, а как – ему, мол, и не интересно вовсе. Хоть, говорит, сами впрягайтесь, но чтобы состав вовремя со станции ушёл!
– Так меня-то с тех новостей чуть удар не хватил, – вздохнул начальник станции. – Вам-то, молодым, сам чёрт не брат, а меня либо разжалуют в стрелочники, либо сошлют каким-нибудь дальним разъездом заведовать. На южном побережье. Белого моря.
Тут в околоток заглянул какой-то мелкий железнодорожный служащий.
– Сергей Игнатьевич! Резервный локомотив на подходе! – обратился он к начальнику станции.
– Господа, я вынужден вас покинуть. – Филиппов натянул форменную фуражку и торопливо покинул околоток.
Снаружи сквозь приоткрытые пыльные окна околотка послышался протяжный гудок тифона паровоза и натужный скрип тормозов останавливающегося локомотива.
– Ну что же. К бригаде у меня пока вопросов нет, – свернул опрос Рыжков. – Владимир, ступайте, вам ещё паровоз очищать. Постарайтесь слизь голыми руками не трогать, чарами выжигайте. Запасов духа хватит?
– Должно. У меня резерв большой, – с долей хвастовства ответствовал молодой помощник.
– А Вы, Павел, – продолжил Антон Владимирович, – после хорошенько водой пройдитесь по всей будке.
Хмурый кочегар кивнул.
– Василич, проводи ребят в буфет, – обратился к подчинённому пристав, – и шепни Лизке, чтоб за казённый счёт полуштоф водки на помин души поставила, да закусить, а то не емши как бы не развезло их.
– Ну что, соколы? Пошли? – Отложивший писанину городовой с кряхтением встал и повёл к выходу значительно повеселевших молодых паровозников. – А то ишь: Ирод, Сатрап…
– Сам не прикладывайся, ты на службе! – прикрикнул вслед Глухих.
– А то я не знаю, – донеслось из коридора.
– Не нравится мне всё это, – задумчиво сказал Рыжков адъютанту, покидая околоток.
– Хорошо, что дело не по нашему ведомству, – с облегчением отметил участковый пристав, запирая опустевший околоток. – Честь имею, господа!
– Да, спасибо, господин Глухих! – козырнул Рыжков. – До встречи!
Полицейский быстрым шагом направился к выходу из зала ожидания и скрылся на улице. Рыжков же в сопровождении адъютанта двинулся в сторону платформы.
* * *
Зал ожидания начал заполняться редкими посетителями. То ли по извечной провинциальной привычке, они зарание приходили к ожидавшемуся чем через три четверти часа экспрессу из Москвы, то ли встречали кого-то, то ли просто захотели праздно поглазеть через большие вокзальные окна на так и не отправившийся утренний поезд. Проходя мимо буфета, ротмистр увидел за одним из столиков уже знакомого ему старика нотариуса, у ног которого стоял небольшой саквояж.
Красновский внимательно слушал собеседника, седого господина с блестящими глазами. Он сидел, положив руки на отполированный сотнями касаний столик вокзального буфета, и, очевидно, очень волновался: на щеке его вздрагивал мускул, а лицо его было красно.
– …Да всё про то же: про любовь эту ихнюю и про то, что это такое…
