умеем, в том числе и как за край заглянуть, коль надо. Да и то нам не так просто тот шаг дается, свою плату выкладываем. А богатыри? И ведь не один случай был, не два. Выходит, знали добры молодцы какой-то секрет заветный?
Или нашептывал кто?
Раздумья сии да сам этот нелепый, внезапный вопрос так отвлекли меня от внутренних тревог, что я ухмыльнулся:
– Небось тоже вот таких друзей выкапывали, как ты. Или…
В каждой сказке, в каждой быличке, где доблестный удалец ехал выручать возлюбленную из логова Кощея, он держал путь до яги. Именно яга, когда-то похищенная и обращенная девушка, подсказывала и борение против бессмертного колдуна, и дорожку в темное царство. Коль добра была, конечно. Но как доходил богатырь до яги? Кто указывал путь до Избы да и приоткрывал тропинку в серые леса?
– А может, ведуны и водили, – вдруг закончил я мысль.
– Кто-то точно водил, – мудро изрек Горын. И добавил: – Пошли, что ли?
Я кивнул, смело двинувшись вперед. И вскоре вокруг нас сомкнулась бесцветная мертвенная кисея.
Мы вошли в Пограничье.
– Все же как они пробирались в предлесье? – не унимался уже битый час Горын, весело подпрыгивая на палке.
После недавних злоключений на поле череп очень полюбил верхушку посоха как место обитания. Оно и понятно: оттуда и вид был получше, нежели из-за седалища выглядывать, и на меня можно было свысока смотреть. Правда, завидя обозы или мирян в поле, я старался спрятать болтливую головеху. Но в остальное время он гордо восседал на древке.
– Были, видать, способы, – в очередной раз лениво отбрехивался я.
Вокруг нас застыло серое безмолвие Пограничья, скучное и выцветшее настолько, что казалось нереальным. Хоть здесь и не было солнца, но тени от черных стволов деревьев плясали, будто от множества костров. Метались сумбурно взад-вперед, дрожали. Туман под ногами клубился, закручивался в вихри. Чутье мое молчало, да и не могло тут быть никакого существа, ни живого ни мертвого, но все же будто что-то давило, клонило к земле. И внутри, где-то в кишках, ворочался неприятный клубок. Как будто закисших щей нахлебался.
– Были способы, – противно передразнил Горын. – Так и скажи, что не знаешь.
– И не знаю, – слегка обиделся я. – Где ж я говорил, что знаю?
Череп задумался, не нашелся, что ответить, и засопел.
Благо сопеть было во что.
Слушая шумные вдохи-выдохи, я все же решился спросить:
– Горын, а ты вот зачем эти звуки издаешь?
– Какие? – буркнул череп.
– Вот эти. – Я изобразил сопение. – Да и другие. Вдохи, глотки́, цоканья. Тебе же даже нечем это все делать.
Череп долго молчал. Мы прошли еще один овраг, и я уж думал, что он забыл про мой вопрос или просто уд на него положил, но тут мой спутник глухо отозвался:
– Нравится. – Немного помедлил и добавил: – Так кажется, будто живой.
Дальше мы шли молча.
Блуждания наши прервал невнятный шум, мигом привлекший внимание.
Оно и понятно, потому как это был единственный звук здесь. Даже своих шагов и дыхания я не различал, все словно утопало в блеклом мареве, а потому возня, доносившаяся от бурелома по левую от нас руку, была как тревожный рог в пограничном остроге.
Я вздрогнул, коротко глянул на Горына. Тот всем своим видом выразил недоумение. Вздохнув, я стал украдкой пробираться к источнику шума. Походя запустил руку под кожушок и рубаху, перебрал горсть оберегов, мигом разметав их в нужном порядке. Хоть и не чуял я опасности, но лучше оборониться.
«Лучше дерганый, живой, чем в коробочке домой», – вспомнились слова где-то услышанной песенки.
Полностью согласный с неизвестным автором этих строк, я выглянул из-за корней громадной поваленной сосны.
Там, среди тумана и тягучей пелены, копошилось какое-то яркое месиво. В этом тусклом многообразии мне оно показалось таким пестрым, таким режущим глаз, что я невольно прищурился. Это аляповатое, буквально сияющее нечто напомнило мне сказки про волшебную птицу Гамаюн. Мол, были когда-то на земле настолько могучие небыльники, что их кружение могло включать в себя целые обороты природы или даже миры. Были они владыками всех краев, и дальних и ближних. И вот на посылках у них были вещие птицы. И Гамаюн, одна из них, что знала все на свете, была самой пестрой и красивой. Да только нет уж больше ни великой той нечисти, ни дев волшебных.
Неужто и тут сказания древних да сказки не врали? Хотя тебе ли, ведун, удивляться, тебе ли на невидаль сетовать? Когда ты сам уж чуть ли не диво дивное.
Впрочем, мои мысли про странности бытия пришлось отложить. Клубы тумана вновь извернулись, ненадолго обнажив поляну, и я смог разглядеть пестрое пятно.
Никакая это, конечно же, была не Гамаюн. Прямо посреди серого леса в Пограничье, у дряхлой поваленной березы копошился человек. Живой. Это я учуял сразу. Обычный человек. Хотя вру, необычный.
То, что я сначала принял за яркое оперенье вещей птицы, при рассмотрении оказалось нарядом незнакомца. Честно сказать, таких богатых одежд я не видывал даже при княжьих трапезах да пирах. А уж доводилось бывать, столоваться. Глаза резал алый кафтан, часто и вычурно расшитый золотыми узорами, такими диковинными, что загляденье. Рыжие меха оторачивали ворот и шапку, настолько синюю, что впору летнему небу обзавидоваться. Из-под подола кафтана виднелись пестрые, в полоску шаровары. А на ногах красовались опять же алые сапоги, и даже из своего укрытия я видел, насколько мягкая выделка была у их кожи. Мужчина был подпоясан желтым, как осенняя листва, кушаком, поверх которого тянулась паутина оружных ремней и застежек. Снаряжен он был богато и обильно. На бедре красовалась сабля в дорогих, с каменьями ножнах. На петле – булава. За кушаком – небольшой топорик. Всем этим он и бряцал да громыхал, да еще доспехом, что теперь и пытался безуспешно надеть на все это великолепие.
Человек тихо бранился, и, судя по тому, что я мог расслышать, не на местных наречиях.
Бесермен, что ли? Гарип?
– А этот что здесь делает? – раздалось сверху. Неугомонный Горын брякнул во весь голос, будто не понимая, что мы в схроне. Да нарочно он, что ли?
Впрочем, я полностью разделял недоумение черепа. Откуда здесь, в Пограничье, было взяться такому знатному молодцу? При оружии.
Живому…
Незнакомец вздрогнул, услышав Горына, и, резко крутнувшись, повернулся к нам. Я невольно отметил повадку мужчины. Воин.
Мне даже не удалось понять, в какой момент дорогая, с травленой по лезвию вязью сабля покинула ножны. Только теперь она была направлена острием на нас. Надо сказать, вполне себе боевым острием. Простым, булатным.
Понимая,
