С дарами богатыми явился к владыке Жировиту, с предложением дружбы. Привез с собой караван торговый, самые драгоценные товары из родных краев, чтобы пошли маршрутами новыми обозы, чтобы потекли реки пряностей, пушнины, каменьев, леса из края в край.
Щедро и благосклонно приняли меня в палатах княжеских, долго шумели пиры и возносились здравицы. Крепко били мы по рукам и со старым князем, и с купцами городскими, и с зажиточными палатными людьми. Исполнил я волю отца, заключил договоры и стал собираться в обратную дорогу. Да только увидал я как-то раз дочку княжескую, младшую. На пиры ее не звали, не пускали, а потому приметил красоту лишь потом, случайно. В город выехать собирался – поглядеть округу. Вдруг девица с женских покоев выскочила. Русая, озорная, меня на пару лет младше. Стрельнула светлыми глазами… и я пропал. Видный я воин, среди своих не последний, хоть и молод, но уж не раз кровь проливал, в лицо смерти смотрел. А сдался девчушке без боя. Влюбился всем сердцем.
Стал я отъезд свой откладывать, все искал встречи с милой девушкой. И плевать мне было на все в целом белом свете: и на указы отца, и на уклады родного народа, – лишь о ней думал. Да вызнал только, что Айкой звали младшую княжну.
Недолго я кручинился: не по чину царевичу как рабыня вздыхать, – а потому пошел прямиком к князю да и выложил все как есть. Мол, отдай мне в жены дочь свою младшую, без нее не уеду, так и знай!
Призадумался старый Жировит, видел я, что не хочет он отдавать мне свое дитя, да только и отказать не может: слишком много дел общих уже завязано, слишком много уговоров заключено, чтобы вот так разом все обрывать. А вдруг взбалмошный царевич и войну объявит?..
Все это видел я в глазах князя.
Долго молчал старик, жевал седые усищи, глядел мимо меня. Позже сказал лишь, что до завтра подумает. С тем и ушел я в свои покои.
А поутру вызвали меня в приемную залу. А там… чуть ли не вся дружина, самые видные люди города, посадские да купцы. По всему ясно, принял решение князь.
– Доблестный царевич Бахтияр, – хмуро начал он. А я стоял посреди покоев и понимал, что все собрались здесь не ради праздника. Значит… свидетели. Жировит же продолжал монотонно: – Род твой знатен, дары богаты, да только почитай и наши обычаи – не могу отдать тебе дочку любимую, младшую, коль не знаю я, какой ты в подвиге…
– Выставляй бойца, князь, с любым сражусь! – выпалил я, шагнув вперед. И мигом придвинулись ближе к трону владыки суровые молчаливые дружинники. Э, Жировит, да неужто боишься ты?
– Не перебивай, царевич, слово княжье, – продолжил побледневший старик. – Не в ратном деле слава познается, рубак лихих и у нас на земле вдосталь. Да только подвиг – он в лишении, в том, чем ради сердца ты пожертвовать можешь, на что пойдешь.
Замер я, не понимая, к чему клонит князь. Ждал продолжения.
И дождался.
– Испытать мне тебя надо, чтобы знать, что на все ты готов ради Айки моей! Пойди ты за тридевять земель в края суровые, найди мне диво чудное, зверя дикого. Кличут сию нечисть Котом Баюном. Говорят, что кто приручит ту невидаль, тому будет он сказки баять, от которых все хвори пройдут, смерть стороной обойдет. Приведи мне этого кота. Тогда дочка твоя!
Смотрел я на князя и понимал по хитрому его прищуру, по прячущейся в усах улыбке, что отправляет он меня на верную смерть. Но и отказать было нельзя: не мог сын достойного царя Алима Солнцеподобного перед вызовом отступить!
Глянул я недобро на старика, кивнул коротко:
– Быть по-твоему, князь Жировит! Приведу я тебе эту тварь.
И быстро вышел прочь.
Ехать мне надобно было одному, про то мне сразу поведали княжьи вестники. Иначе что за подвиг – с отрядом янычар да обозом слуг на ворога двигаться? Кивнул я: быть по сему.
А когда седлал кобылу, что дворня выдала (так и не понял я, почему не мог ехать на своем породистом скакуне), подбежала ко мне украдкой девица пышная. Щеки румяные, смущается. Шепнула она мне слово заветное и сунула записку, в ладошке зажатую.
Читал я, и сердце мое пело от счастья, но в то же время гнев закипал внутри. Писала мне Айка, что мил я ей, а потому хочет предупредить, что поход этот – верная погибель. Хочет сжить со свету меня князь, потому как давно обещана была Айка другу старому Жировита, воеводе Плясе. А так сгину я, и взятки гладки. Спросит убитый горем царь Алим, где пропал сын любимый, – скажут, мол, богатырствовать поехал, решил перед девицами удаль показать, одолеть чудище. Да не сдюжил. Писала мне Айка, что лучше нам с ней сбежать, чтоб увез я ее в края далекие. Читал я и понимал, что по всему права она, да только не мог я, царевич потомственный, как вор жалкий, похищать княжну, в ночи бежать. И отца подвел бы, порушив договора, и в дом не привел бы беглянку безродную.
А потому положил я письмо от любимой под кафтан, вспрыгнул в седло и поехал. Лишь крикнул обомлевшей девице-пышке, пусть передаст Айке только одно:
– Я вернусь!
Уже почти у ворот городских явился будто из ниоткуда чернец. Хмурый стареющий мужчина в длинном, до земли, халате. Видел я его пару раз мельком на пирах у князя – то ли волхв местный, то ли колдун. Даже имени его не помнил, но сразу узнал по очелью странному, лоб рассекающему.
Вышел он на дорогу, легко тронул узду, и встала лошадь как вкопанная. Глянул он на меня из-под густых бровей и тихо сказал:
– Чтоб дорогу найти, куда хочешь, брось это яйцо перед собой на тропу – оно к заветному путь знает. Куда хочешь выведет.
Сунул мне в руку кругляш белесый и тут же растворился в толпе. Как не было.
Пожал я плечами. Не было резона доверять приспешнику князя, но и дурного вроде не насоветовал. Тронул я бока кобылы и поехал искать то, не знаю что.
Сердце мое пылало.
– Не обманул тот странный ведун, – ухмыльнулся царевич, – кинул я дар незнакомца на дорогу – закрутился он, зашуршал в пыли. Я поначалу и не знал, что делать, да и сказал: «Показывай дорогу к Коту Баюну», а потом уж только и оставалось, что гнать бедную клячу за шустрым яйцом – катилось оно по
