дорогам да тропкам так, что не каждый скакун из отцовских конюшен поспел бы. Долго петлял я по краям этим, не спал почти, пока не вывело меня к оврагам. Там меня кобыла дурная и скинула. А дальше ты знаешь, ведун.
– А яйцо что? – неожиданно с жадным интересом спросил Горын. Мне показалось, что он даже подался вперед так, что дернул посох. – Яйцо где?
– Укатилось, – развел руками царевич. – Как кляча ускакала, так и оно запропастилось куда-то. Значит, довело, получается.
– Что за диво такое чудное, никогда о таком не слыхивал, – шепнул я неимоверно возбужденному Горыну.
– Это, малец, – неожиданно жарко и быстро затараторил череп, – вещица из таких древних времен, когда даже о богатырях никто не слыхивал. Я уж думал, что осталась память о них только в сказках да былинах. Слышал небось про скатерть-самобранку, про сапоги-скороходы… Вот из той же поры и яичко заветное.
Я в задумчивости пробормотал:
– Слышал, конечно, и про скатерть, и про гусли, а вот про яйцо – ни разу.
– Да то, что в сказаниях осталось, того и десятой доли не наберется, что было. Но не думал я, что в мире Были осталась хоть одна вещь.
– А еще более интересно, откуда она оказалась у неприметного ведуна на харчах у князя. Да такая, мол, безделица, что первому встречному готов отдать.
Горын клацнул челюстью:
– Это ты не переживай. Яйцо завсегда к хозяину вернется, как наказ исполнит, но правда твоя: все это очень…
Только сейчас мы с черепом поняли, что все это время заговорщически шушукаемся между собой, а царевич смотрит на нас со смесью недоумения и раздражения.
Я откашлялся:
– Прости нас, достойный Бахтияр. Вызвал большой интерес твой рассказ. Немного поспорили мы с моим… кхм… спутником…
Тут Горын бессовестно меня прервал:
– Знать, вместе нам путь держать, царевич. Потому как недалеко цель твоя, а уж очень посмотреть на дивного Кота хочется. Может, и подсобим чем.
Юноша смерил меня презрительным взглядом и сказал с сомнением:
– На воина ты, ведун, совсем не похож!
– А сила наша не в булате остром да не в удали молодецкой, – вновь встрял Горын, который явно что-то задумал. – Коль идешь супротив твари волшебной, то неплохо бы, чтоб рядом был ведун, борец с нечистью!
Тут я не выдержал. Приспустил посох, чтобы видеть наглую морду Горына, и зашипел:
– Ты что задумал, костяная башка? Какой борец? Зачем нам кошка эта драная? Которой, может, и нет вовсе! Опять время терять будем?
– Вроде знаний в тебе вдосталь, а мозгов с гулькин среньк, – беззлобно ответил Горын. – Сам подумай, ведун: в Пограничье лютый зверь, что сторожит вход в царство Кощея. И тут же в то же Пограничье яйцо заговоренное приводит этого бедолагу за Котом Баюном, лютой кровожадной тварью из страшных сказок. Прикинь, крепко прикинь, Неждан, какая доля, что рядом, в одном и том же входе в Пограничье, где не обитает ни живое ни мертвое, будут сидеть-прозябать две разные мощные и страшные нечисти?
– Кот Баюн и есть тот зверь, что сторожит вход? – догадался я наконец-то.
Череп лишь грустно блеснул огоньками глаз, в которых читалось как минимум «дали же пращуры спутника, умом скорбного».
Я вновь ощутил на себе требовательный взгляд царевича, принес глубочайшие извинения и подтвердил, что да, мы борцы с нечистью, на добычу его, Бахтияра, не претендуем, а ведет нас лишь интерес, да еще, может, вопрос-другой задать Коту Баюну, после того как отважный царевич его славно одолеет.
При нашей посильной помощи, конечно.
Польщенный моими щедрыми восхвалениями, юноша дозволил сопровождать его в пути и последующем борении со зверем. А потому совсем скоро мы уже двинулись дальше, вглубь серых лесов Пограничья.
Бесполезный доспех царевича так и остался лежать на поваленном дереве, постепенно утонув в тумане.
– Мы, родное сердце, с тобой тоже навроде того царевича. Идем туда, не знаем куда, – просвистел Горын шепотом, пока мы пробирались следом за иноземным молодцем. – Про Кота-то, кроме как из сказок детских да ваших закорючек ведунских, что знаешь?
Я пожал плечами. Ничего я не знал.
Но какой был выбор? А потому оставалось надеяться только на авось.
И вострую сабельку Бахтияра, ежели что.
То, что мы приближаемся к цели, оказалось понятно сразу и бесповоротно. Тусклость вокруг нас стала давящей, если это вообще было возможно в Пограничье. Воздух превратился в тягучий кисель, так и норовящий ухватить, прилепиться к одежде, к волосам, к каждой части тела. Деревья, до того редкие и одинокие, теперь будто норовили встать частоколом, переплести стволы и ветви, опутать, захватить. Но самое главное, что заметили мы сразу, – появились звуки.
Если до этого мы шли в полной тишине, такой душащей, что только эхо биения собственного сердца колоколом ухало в ушах, то теперь серый лес наполнился частым хрустом. Будто ступали мы теперь не по земле, а по густому покрову сухих веток.
Или костей.
И действительно, очень быстро выяснилось, что все вокруг нас буквально завалено осколками и остатками костей, мелких и крупных, совсем потемневших. Они были изрядно присыпаны пылью и землей, и лишь по этому ужасающему хрусту было ясно, сколько их здесь.
– Не так я себе это представлял, – прошептал царевич, и в его голосе я уловил едва различимый страх. И я ничуть не осуждал молодца: мало я мог назвать храбрецов, кто отважно бы вышагивал через Пограничье между жизнью и смертью навстречу неизвестности и, скорее всего, ужасной погибели. Я и сам хоть и часто сталкивался с разного рода тварями, а все ж ощущал сжимающий сердце страх. И по спине противно стекал липкий холодный пот. А юноша шел, превозмогал, упрямо двигался к своей цели.
«Или храбрец, или глупец! – невольно подумал я. И позже добавил: – Или влюбленный глупец».
Хотя мне ли было рассуждать о мотивах царевича? Сам-то я был в той же лодке, с теми же мотивами. Тоже ведь шел ради любавы в пасть к неизвестности. Возомнил себя умнее молодца, ведун? То-то же!
И я промолчал, не зная, что ответить Бахтияру.
Вскоре между путаницей леса стал виднеться просвет, и спустя пару мгновений мы вышли на широкую, саженей в триста, прогалину.
И только теперь узрели, где на самом деле царство костей. Вся поляна была завалена останками людей, животных, птиц. Давно истлевшие, они желтели костьми, буквально рябили в глазах, напоминая узоры мелкого бисера. Торчащие ребра сменялись оскаленными черепами. Мешанина из частей рук, ног, копыт и клювов, пальцев и суставов застилала все вокруг. Рога, осколки сломанных бедер и острые птичьи крылья топорщились к серому,
