и беззвучно, метясь стальной шипастой головкой прямо в висок Коту Баюну. Чуть пониже пушистого уха.
Она почти долетела, и я уж было готов был поверить в удачу, но…
Я не понял, в какой момент Баюн оказался чуть правее пути полета оружия – и булава так же быстро и легко упорхнула дальше. Просвистела еще локтей двадцать и врезалась в груду костей, подняв облако пыли.
Кот ухмыльнулся и посмотрел на меня. А я глядел, как царевич, не в силах больше сопротивляться, безвольно падает мешком вниз. Он больше не издавал ни звука, не дергался и не хватался за голову. Казалось, он был мертв.
А спустя миг мне стало не до этого, потому что Голос вновь ударил с новой силой.
Морок сминал, крутил, норовил заглушить все мысли, заставить потерять самого себя, но теперь ему вторил неунимающийся крик Горына. Раз пробившись ко мне, он не собирался отступать.
– Думай, ведун! – кричал он глухо и далеко. – Не врал я тебе, когда про Баюна говорил. Да только я уж мертв давно, ни сам сделать ничего не смогу, ни в морок впасть. А ты думай! Пока не поздно.
Мысли расползались суетливыми муравьями, в голове от каждой попытки собрать их вместе начиналась такая боль, что казалось, туда залили раскаленное золото.
– Думай! – сквозь Голос кричал мой верный спутник. – Ни силой, ни ловкостью, ни хитростью не одолеть Баюна! Я мертвый, ведун! Я не слышу!
Я уже почти сполз на землю, все еще чудом цепляясь за посох. В сознании бушевал огонь, смерч боли. Как будто бы мне в уши воткнули… Стоп!
Думай, ведун! В уши. Кто не слышит Голоса Кота Баюна?
Мысли давались очень тяжело, но я упорно, превозмогая все, собирал их по крупице, по слову, по черточке.
Горын не слышит! Почему? Потому что мертвый. Мертвым быть не хочется!
И вновь волна боли, вновь неимоверная борьба с Голосом, который льется в уши…
В уши! Горын! Не слышат мертвые и глухие! Дрянной ты, хитрый череп!
Не в силах разлепить глаза, я отпустил посох и упал. Стоя на коленях, я шарил руками по земле, разрезая руки об острые края костей, забивая под ногти грязь и щепу; я шарил, копал, пока не нашел то, что искал.
Под густым слоем костей и трухи во влажной темноте я нащупал мох. Рванул наугад пучки и с силой стал запихивать себе в уши. Я с остервенением втыкал влажные комки пальцами, вдавливал, вкручивал их чуть ли не в самый череп, пока не понял: Голос стал тише.
Морок Баюна постепенно отпускал.
Я больше не слышал ничего.
Подниматься было тяжело, но силы постепенно возвращались. Подобрав валяющийся посох (верный Горын чудом не свалился с навершия), я медленно двинулся к Коту. Лишившись власти надо мной, Баюн явно был обескуражен. Да, у него оставались еще сила зверя и смертельно опасные стальные когти, но теперь против них были мои наговоры и обереги. А значит, уже можно было потолковать!
Я шел к Коту, а вокруг меня была тишина. Не та давящая тишина Пограничья, в которой мы тонули последние дни, а беззвучие глухоты. Гулкое, будто остался наедине с самим собой в целом огромном мире. И ничто не могло пробиться сквозь эту броню.
Слишком поздно я заметил, как растерянность на морде Кота вновь сменилась довольной ухмылкой. И когда мне оставалось до твари не больше десяти локтей, мир взорвался алым всплеском, а через миг я уже видел серое небо и нависшего надо мной Бахтияра. Глухой, я не слышал, как одержимый юноша вскочил и ринулся ко мне. Ведомый волей Кота, царевич сбил меня с ног, навалился сверху. Я видел его лицо, перекошенное от искренней ненависти, чувствовал его хриплое дыхание, но в глазах молодца плескалась лишь пелена Голоса. Думаю, он даже не понимал, где он и кто перед ним.
Бой был неравным. Я пытался брыкаться, но так и не смог скинуть с себя сильного и опытного воина. Бахтияр прижал меня локтем к земле, а другой рукой нырнул куда-то вниз. Миг – и надо мной блеснул росчерком молнии нож. Каким-то чудом, последней жаждой жизни я умудрился поймать запястье царевича и остановить удар, но силы быстро оставляли меня.
И в этот момент я вновь почувствовал Зов.
Нужные слова будто сами ложились на язык, ненавязчиво, как бы между делом предлагая: скажи нас. Мы подождем. Хочешь умереть? Ладно. Но выход ты знаешь сам. Просто скажи нас…
Я зарычал, прогоняя прочь коварный дар Лиха. На что толкаешь ты меня, подлая тварь? Применить Зов против невинного?
«Невинен? – усмехнулись слова. – Сейчас он пытается и искренне желает убить тебя! Мы лишь хотим спасти. Спасти-и-и!»
Почти теряя сознание и борясь с соблазном уступить заветным словам, я шарил рукой по земле. Не глядя нащупал то ли камень, то ли кусок доспеха, сжал в ладони и, собрав последние силы, что есть мочи ударил царевича по голове.
Бахтияр тут же обмяк и с шумом повалился сверху, придавив меня. Не пошевелиться!
И почти сразу я увидел, как надо мной склонилась довольная черная морда.
Баюн хищно облизнулся.
Вот тут меня взяла такая злость, такая обида, что я, забыв про все, раскрылся Зову. До конца. Сейчас ты получишь, мразь усатая!
Слова дались легко.
Шаг.
Мир вокруг, и без того недвижный, замер. Застыл в ужасе.
– Черный ветер, черный пепел.
И внутри черным-черно.
Предки глухи, духи слепы.
Пахнет гнилью толокно…
Голос. Тихий, безучастный и спокойный. Так не говорят живые, те, что страшатся неизвестности Леса, что цепляются из последних сил за теплую люльку «здесь и сейчас». Так не говорят мертвые, одержимые лишь волей Пагубы, стремлением уничтожить все. Так не говорит никто.
Так говорил я.
– Кровля сгнила, холм-могила,
Домовина – вечный дом.
Что хотела, с кем ходила?
Промолчит теперь о том…
Шаг.
Я никуда не спешил.
Медленно я приближался к Коту. Нет, не к Коту… к маленькому испуганному котенку, пятившемуся от меня. Он полз назад, ища защиты у столба, ища спасения хоть где-то. Старался спрятаться, скрыться. Старался, но не мог отвести от меня глаз.
– Прядь в очелье, в сердце черти
Колошматят, гонят в гроб.
Шаг от жизни, ближе к смерти —
Край за краем, черный столб…
Казалось, что говорю не я. Что мной, простым, испуганным и истерзанным ведуном, вещает сейчас дикая, необузданная
