прикинут. Но для того надобно знать им всю правду. А коль слово вам, небыльникам, нужно, то я буду тому порука. Стоит еще чего-то на Руси слово ведуна-очельника?
– С-стоит, – с легким сомнением согласилась шишига и нервно стала перебирать между пальцев ожерелье из рыбьих костей.
Я, уже порядком продрогший в воде, стараясь скрыть дрожь в голосе, сказал:
– А раз так, то говори, как хворь снять?
И речная старуха кивнула лохматой головой.
Светало, когда я, весь перемазанный в тине, мокрый и продрогший, брел по заросшей тропке к спящей деревне. В котомке уютно устроился целебный отвар, приготовленный шишигой и заботливо налитый в старый кувшин-утопец, сплошь покрытый ракушкой.
Силясь согреться, я то и дело подпрыгивал и размахивал взад-вперед руками, чем изрядно тревожил Горына, а из головы не лезла последняя фраза, брошенная в спину речной бабой:
– Слов-во твое, ведун, но с-смотри… коль не по с-совести реш-шат, а по кумовс-ству, то вс-се гореть буд-дут. Вс-се. И на тебе та бед-да тогда ос-станется!
Да уж, Неждан-очельник, удачно ты забрел в случайное урочище, ничего не скажешь. Хоть бы где покойно было.
– Вот именно поэтому я лесами и ходил с самого Пограничья, – буркнул я, стуча зубами. – Чтобы вот такую кашу не расхлебывать!
Горын только хохотнул с навершия столба. Весело ему было, злыдню.
Собравшиеся с рассветом еще сонные жители, которых я чуть ли не силой согнал на соборную площадь под свидетельство идолов пращуров, слушали меня сначала с недоумением, после с вниманием, а там уж и до гневного ропота дошло.
И вроде как негоже ведуну не верить, но и опираться лишь на слова какой-то нечисти, которая и не явилась вовсе после своего злодеяния, было не с руки. Но мне было то и без надобности, потому как главное для меня – это донести весть правдивую да причину хвори назвать.
А дальше уж пусть люди сами решают, что с мужиками делать.
Я поднял руку, пресекая гомон, и заговорил, вытащив из котомки заветный кувшин:
– Та же нечисть, что навела хворь, сделала и целебный отвар. В надежде на то, что по совести вы судить будете. Со зла они пожар учинили или же с бражной глупости – то вам решать, да только знайте, что следят за вами небыльники, следят до самого распоследнего хлевника! Многое взвешивайте, разумно. От решения вашего будущее деревни зависит. – Я поднял кувшин над головой. – Мужикам хворым я настой дам, а как придут в себя, то и собирайте вече, думайте, как им повиниться за загубленных домовых.
– А коль это отрава? – крикнул кто-то невидимый из толпы.
Я нахмурился.
– А коль вы так думаете про тех, кто рядом с вами обитает да веками вам помогает, то… может, и они про вас правы. Что заслуживаете вы мести лютой.
С этими словами я резко развернулся и пошел прочь.
Разносить отвар по домам.
За моей спиной молчала толпа.
Кот Баюн
Остановись же, время, будь неспешно!
Как мне, скажи, твой быстрый ход унять?
Я не боюсь позора пораженья,
Мне слишком скоро станет нечего терять.
«Рассвет», Блуждающие огни
Долго ли, коротко ли, но мы все же выплутали к мрачным порогам, за которыми начиналось Пограничье. Точнее сказать, вышло все несколько дольше, чем я планировал: на одной из дорог Горын зачем-то напугал дозорный разъезд, выступив с неимоверно нудной, но познавательной речью об «укладе воинском и доблестном» князя Беримира. А потому мне пришлось доказывать, что я не малефик или чернокнижник, ряженный в ведуна. И что говорящий череп мне помощник в делах добрых. Но когда с трудом убежденные в моей добродетели дружинники прониклись расположением, то выяснилось, что дозор ведут они не от лихих людей, а высланы были, дабы извести некую тварь, что в окрестных лесах обитается. А дальше я их уже не слушал, понимая, что сведется все к тому, мол, как удачно послали пращуры им на пути ведуна, знать, добро дело сладится. И в обычной ситуации я с готовностью помог бы служивым, да только жгла теперь сердце мое погоня, след до ворога был взят, а тут…
Но и отказать я не мог. Не тому меня учили наставники, чтоб личное над мирским возвышать. Пошел я с дружинными. Пошел под нудное ворчание Горына.
И вышло так, что без малого неделю лазали мы вепрями-подранками по окрестным лесам да топям, искали, сами не зная кого. Пару раз налетали на диких упырей, тощих и слабых, да спугнули мавок у заводи. Но так ничего и не нашли. И потому, изрядно измотавшись, порешили мы идти каждый своей дорогой. На том и распрощались.
И вот спустя два дня и две ночи вышли мы с Горыном к заветной границе.
Знал я, что Пограничье простым людям, пока те живы, не разглядеть, не уразуметь – лишь когда время придет, то яга сама тебя проведет-провезет, ногой костяной переступит из живого в мертвое. Оно и к лучшему: нечего в серых лесах людям делать. Но говорят, что чуют каким-то забытым чутьем люди те овраги и чащи, что Пограничье скрывают, – будто морозным холодом даже в жаркий день их обдает, тревогой гонит прочь. Привирают небось.
Мы же с Горыном эту грань видели воочию. Я – потому как чутье ведунское с детства во мне взращивали, Горын… Горын – потому как оттуда и явился, да и вообще, неживой он вроде как.
И вот стояли мы на опушке, смотрели на то, как сырой и желтый осенний лес там, в глубине, искажался, сменялся на неестественно серую марь. И виделось, будто кривились, закручивались черные стволы деревьев, бугрилась таинственными провалами сухая земля, плыл, клубился туман. Блуждал, будто живой.
Раз побывав в Пограничье, я вдруг ощутил острое нежелание вновь ступать через край, делать этот шаг в запретную марь между живым и окончательно мертвым. Все во мне противилось, упиралось.
Я сжал руки в кулаки. До хруста.
«Ишь чего удумал, ведун! Малодушничать? Как на словах спасать любаву – так богатырь, а как ближе к делу – сразу зайцем?» – мысленно обругал я себя.
Горын безошибочно угадал мое настроение, громко, даже излишне громко спросил:
– Слушай, Неждан, вот интересно, а как богатыри через Пограничье ходили?
От неожиданного вопроса я слегка опешил. Мысли мои сбились в кучу. А действительно, как? Ладно мы, ведуны, между Былью и Небылью ходим, многое знаем, многое
