вляпался в весьма неприятное дело. Будто в коровью лепешку влетел.
– Хату знахаря подпалили эти пятеро, тут и думать нечего. И небыльники домашние месть теперь чинят за погибших сородичей, – сказал я наконец, когда мы уже порядком отошли от хоженых улочек и спустились к реке. Здесь, где вытоптанные травы уступали место речному сорняку, людей не было. Разве что торчали в зарослях рогоза древние, почти сгнившие и утопшие мостки. Видать, когда-то пользовались, да потом ближе к деревне обустроили новые, так эти и позабросив.
– Так-то оно так, – ответил Горын. – И вроде ладно все выходит, кроме одного. Кто такой недуг наслать мог? Хворь-то лютая, не каждый такое сдюжит сотворить. Не наняли же, в самом деле, дворовые небыльники колдуна-чернокнижника.
Череп хохотнул, но как-то неуверенно, робко. Будто и впрямь эта мысль показалась ему вдруг не такой уж и дурной.
А я стоял у берега и смотрел на видное отсюда злополучное пепелище, до которого было не более пяти сотен шагов.
– Так горело, что до самой реки дошло, – пробормотал я бессвязно и вдруг вскинулся: – А что, если прав ты, Горын?
Мой спутник с недоумением блеснул огоньками и раскрыл от удивления пасть.
– Не про чаклуна черного, – поспешил пояснить я. – Но про то, что дворовые сговор с кем-то учинили. С тем, кто способен или такую хворь навести, или морок. И кто тоже крепко держит обиду на селян. Сами-то небыльники из урочища особого вреда навести не могут, но горе затаили большое, а потому выпросили подмогу у окрестной нечисти. А где еще полыхало?
– В камышах дальних, – нерешительно проворчал Горын. – Да только совсем там место дикое, даже отсюда видно, что непролазное. Да и водиться там может какая угодно пакость.
Я покачал головой.
– Нет. Страшная тварь так близко к людям не поселится, потому как долго ей озоровать не дадут. Ну сгубит одного бедолагу, другого, а потом быстро явятся ведуны под руку с дружинниками да и прогонят погань, а место гиблое осушат, выкорчуют. Тут что-то не такое кровожадное и могучее, как болотница или водяной, но и достаточно самостоятельное. Кикимора или шишига, думаю.
Череп вздохнул сокрушенно:
– И теперь ты скажешь, что нам надобно лезть прямо в ту жижу, дабы все вызнать?
Я внимательно посмотрел на Горына и ответил:
– Не скажу. Зачем же нам лезть туда сейчас? – И, выждав чуток, добавил: – Полезем ночью. Речная тварь – она темноту любит, покой.
После чего долго смеялся, слушая сокрушенные вздохи и проклятия спутника. Хотя ему-то чего переживать, сидит на палке, и ладно. Не ему ж по пояс в тине да ряске бродить.
Коротать время до темноты решили прямо тут, у старых мостков.
Острые стрелы камыша целили в ночное небо, будто норовя пронзить робко мерцающие звезды. Небо, хоть и безлунное, но чистое, сияло искрящимися самоцветами, а потому дорогу до запруды я нашел без труда. Уж как не хотелось мне лезть в стоячую воду заводи, а все же понимал я, что без этого никак не найти мне ответы на свои вопросы, а потому, оставив неподалеку от пожарища поклажу и вооружившись лишь посохом с верным Горыном, я смело шагнул в воду.
Почти сразу ухнув по колено. Штаны мои тут же намокли, набухли и отяжелели, и я еще успел порадоваться, что хватило ума стянуть с себя поршни и рубаху, иначе вся эта одежа, чего доброго, и на дно могла б уволочь. Ноги мои глубоко, по самую щиколотку, утопали в вязком иле, а потому каждый шаг давался с большим трудом. То и дело чудилось мне, будто что-то склизкое, холодное трогает меня там, под водой. Щупает, примеряется. И от этого становилось жутко. А ну как ошибся я? Нарваться в ночи на безумную болотницу или же мавку – так растерзает, на дно утянет и на очелье не глянет. Может, и прав был друг Горын, что обложил меня бранью от моей затеи непутевой? Впрочем, размышлять о том теперь было недосуг. Взялся за дело, ведун? Полезай в ряску!
Камыш быстро сменился рогозом, и теперь вокруг меня покачивались от легкого ночного ветерка сотни темных набухших початков. Чудилось, будто множество волотов-великанов, давно нашедших последний покой в этой страшной заводи, тянут к небу свои длинные пальцы, шевелят ими, силясь уцепиться хоть за что-то, вырваться из топких пут. Тщетно.
Однообразный шелест острых листьев сливался в единую успокаивающую колыбельную, от которой мысли мешались, а в голове шумело. Я уже был по пояс в воде и, если честно, совсем потерялся. В высоком частоколе речных трав не видел я ни берега, ни начала открытой воды, и в какой-то момент мне стало казаться, что я просто брожу кругами. Тогда я вскидывал вверх посох, и верный Горын указывал нужный путь.
Так мы и шли.
– Быстро новые травы поросли, – прошептал я, раздвигая рукой очередной плотный сноп рогоза. – И не скажешь, что пожар был.
– А пришли бы днем, – так же отчего-то шепотом ответил Горын, – ты бы, ведунская твоя голова, приметил, что то все молодняк, а промеж него черной гари полно. Хорошо тут пылало, что аж на воде по верхам все спалило. Чудно.
Я действительно мало что мог различить в темноте, довольствуясь лишь очертаниями трав да собственным слухом, а потому счел за благо промолчать и не дразнить язвительного друга.
Дальше мы шли, не проронив ни слова.
Не прошло и получаса, как впереди мне почудилось какое-то копошение. И подумалось поначалу, может, это сом гоняет добычу, но нет. Уж слишком однообразный, повторяющийся был звук. В груди у меня застучало, а во рту разом пересохло. Уж насколько я часто сталкивался с разной нечистью, а все же простой человеческий страх нет-нет да и брал верх, кричал в ухо: «Куда несет тебя, дурья твоя башка?! Воротись взад!» Укорив себя за подобную слабость, я собрал волю в кулак и двинул прямиком на шорох.
Взору моему предстала небольшая заводь, свободная от зарослей. Посреди темной стоячей воды высилась кочка, однако ж почти сразу я смог разглядеть, что горка сия рукотворная. Представляла она из себя навал из самого разного мусора: от жухлого рваного рогоза и комьев грязи до обломков весел и гнилых рыбацких сетей, явно украденных у местных ловцов. Некое подобие жилища, хатка бобров? Нет, выглядело это более… рукотворно, что ли. Но и не схрон мальчишек.
Логово.
Но не успел я приблизиться, как тут же из-за кочки показалась еще одна, поменьше. Походила она больше на месиво из камышей и тины, из
