знаешь, коль кормильцы в семье сгинут, то начнут разъезжаться люди из моровой деревни. Уйдет лад и достаток. Останутся дома пустые, покинутые.
И замолчал, выжидая. Самое страшное было для любого хозяина избы – это потерять род потомственный, чтобы люди оставили жилище, заперли засовы. И вдруг острым кольнула старая память, будто встало перед глазами зимнее поле, покосившиеся хаты и два маленьких существа у самого порога… И будто холодом повеяло среди солнечного дня.
Я моргнул, силясь прогнать морок, и стал ждать.
– Не твоего ума это дело, ведун, – наконец пробасил домовой. Он так и не показался мне, оставаясь лишь черной возней в углу на границе Были и Небыли. – Иди своей дорогой. Мы сами это дело сладим. Между людьми и нечистью не лезь, не бери ношу непосильную, а то…
– Да что ты с очельником нянчишься аки с дитятей? – От звонкого писклявого голоска резануло уши. И по сварливому тону я сразу догадался, что приструнить слишком говорливого мужа явилась кикимора. Востроносая бабка не явилась лично, однако ж голосила так, будто сидела у меня прямо на плече. – Катись, катись, ведун, восвояси! Ничем ты тут не поможешь! Ты давай топай туда, где всамделишно помощь нужна, а тут мы сами с нефырями [7] разберемся, сами укорот найдем. Тем, кто уклад нарушил, суждено сгореть, как сгорели… Тьфу ты, пропасть! Ничего тебе старый не скажет более, а коль будешь стращать да лаптями размахивать, то смотри, ведун, места у нас дикие!
После этих слов я ощутил, что кикиморы больше нет рядом, пропала чуйка, и лишь черное шевеление в углу, пропадая, ухнуло басом напоследок:
– Иди своей дорогой!
Я в недоумении застыл как стоял на пороге горницы. Страшное, видать, тут приключилось, что кикимора да домовой гонят ведуна прочь.
– Сдается мне, добрая получилась беседа! – ехидно крякнул с навершия Горын, за что получил звонкий подзатыльник.
Уже битый час я сидел на широкой, слегка покосившейся завалинке подле берега. Крутой обрыв, что уходил сразу подо мной на добрых два саженя, почти сразу упирался в темные воды реки. Видать, не сошла еще с разлива матушка. Денек был погожий, теплый, а потому поодаль, в зарослях одолень-травы, резвилась детвора. Бабы (уж не те ли, что окружили меня сразу по входу в деревню?) возились на мостках, оббивая песком тряпки, а вдалеке пара сухоньких дядек снаряжали лодчонку на промысел. Народу вокруг было немного, по дню почти все ушли на поля, а потому я мог без лишних глаз посидеть и покумекать над произошедшим.
По всему выходило, что какой-то разлад случился между селянами и нечистью. Скорее всего, именно эта пятерка бедолаг, что метались нынче в избах в горячке, чем-то не угодила небыльникам. Не угодила люто, если судить по воздаянию. Также было понятно, что больше нет смысла дознаваться ни у кого из дворовой или родовой нечисти: уж коли домовой-голова от ворот поворот дал, то остальные и подавно. Не посмеют они ослушаться верхнего дядьку.
– Диковинно выходит как-то, – вслух стал размышлять я. – Коль разобиделась деревенская нечисть на что, то, как обычно, или в молоко напрудили бы, или ночью в нужник провалили, или, на худой конец, голову непутевую б кочергой разбили. Потому как не будут домовые небыльники злобствовать супротив людей: крепко они бытом повязаны. Да и силенок таких нет у них, чтобы горячку слать. Ни кикимора, ни домовой, ни даже овинник такое не потянут. Нет, никак не потянут.
Я наклонился, сорвал длинную травинку и, закусив ее, стал глядеть вдаль.
Горын молчал.
– Что-то мы упускаем, костяшка, – продолжил я, чувствуя вину за недавний подзатыльник. – Какая-то общая беда связывает всю эту пятерку, как ладонь скрепляет пять пальцев. Но вот что, мы так и не дознались.
– Будем допытываться до небыльников, пока не выведаем, – бросил череп хмуро.
Я с легким недоумением покосился на Горына.
– Дивлюсь я с тебя, друже, – протянул я задумчиво. – Никак в толк не возьму, чего каждый раз ждать. То ты готов за малое добро насмерть стоять, а порой кажется, что с легкостью спалил бы весь мир в огне…
Я осекся, запнулся. В огне! Вот же дурень, растяпа. Кикимора, балаболка, обронила лишнее, проболталась, а я и пропустил мимо ушей. Востроносая как сказала? «Суждено сгореть так, как сгорели…» – да и примолкла.
– Вот же костяная твоя голова, – выдохнул я и, кликнув пробегавшего неподалеку мальчишку, спросил: – Скажи, малец, а не было у вас недавно пожаров иль огня какого дикого?
Шустрик остановился, подняв целое облако пыли, смешно шмыгнул шелушащимся обгоревшим носом, оценивающе оглядел меня и ответил звонким голоском:
– А то как же, дядька ведун, было. Как с зимовья нашего знахаря Збигнева яги в Лес увели, так евойная жена недолго тут оставалась. Как только распутица весенняя сошла, так собрала пожитки да детишек и уехала. Куда, мне то неведомо, но мамка говорила, что в ближний острог к родне. Жаль, Варну, дочу знахарскую, забрали, мы с ней дружны крепко были…
Я оборвал словоохотливого мальца, пока тот не поведал мне все о Варне и прочих детских заботах:
– А пожар тут при чем?
– Как при чем? – Искреннему удивлению конопатого мальчишки не было предела. – Я ж говорю, дядька ведун, как баба та, жена знахарева, уехала, так не прошло и недель трех, как дом у нее и сгорел. Подчистую, дотла. И с чего бы? Мамка еще сокрушалась, что некуда поселить теперь нового знахаря. Коль такого зазовем, придется новую избу рубить.
– А где было жилище Збигнева? – спросил я.
– Так во‐о-он там, у самой речки. – Карапуз махнул рукой куда-то вдаль, смешно всплеснув непомерно большим рукавом. – На самом отшибе. То уж как всегда водится, что знающие люди да колдуны селятся особняком. Мамка говорит…
Но я уже не слушал дальнейших рассуждений, всматриваясь туда, куда указал мальчишка. Там, у самой кромки леса, где я и не удумал бы бродить, еле виднелись черные колья.
– Крепко помог ты мне. Блага тебе, малец. Уважил, – кивнул я польщенному таким вниманием ребенку, и тот, еще раз шмыгнув, смешно подтянул сползающую веревку на рубахе и припустил вниз, туда, где резвилась остальная детвора.
Я же поднялся, поправил котомку.
– Дурень я как есть. Про знахаря мне бабы чуть не в лицо тыкали, а я даже не почесался в дом его сходить. – Я щурился от яркого солнца и все глядел вдаль, на порядком уже заросшую тропинку к густым камышам. – А оно вон как. Чует мое сердце, что крепко связаны пожар давешний и горячка мужичков.
Череп лишь согласно клацнул зубами, и
