собак да крики вездесущей детворы выдали меня с головой, и совсем скоро меня облепили те самые бабы, что теперь неистово голосили на все лады. И были они так заняты этим делом, что даже притихший до поры (неужто вину за собой чуял, путеводный клубок самозваный?) череп нисколько не смущал горлопанок. Подумаешь, нацепил головеху на палку, эка невидаль! Вот то ли дело у нас…
Я, разбитый в пух и прах, стоял и внимал.
А вокруг роился гвалт.
– Говорю ж: лежат недвижные. Глаза закатили, бледные, что твой мертвец, говорят непонятными наречиями!
– Тьфу на тебя, баба-дура, не видела и не привирай! Тебе дай волю, так ты и домовому крылья прибаешь! Говорят же, что недвижные они, будто спят, разве что стонут иногда. Да еще горячие, что твои уголья…
– Это как же они спят и стонут, а?
– Как твоя Беляна вчера в стогах за дальними овинами, так и стонут!
– Что ты сказала, охальница? Вот я тебе…
И такое творилось уже битый час, за который я все же смог для себя уяснить, что случилась с местными мужичками беда-кручина. С неделю назад свалились все они то ли с горячкой, то ли с лихорадкой, что терзала их неотступно с того самого момента. Можно было б и на мор подумать аль проделки сестриц-лихоманок, верных приспешниц одноглазой, да только не всех повалила-то напасть. Как разом полегли те пятеро несчастных, так больше и не было новых, кого хворь бы прибрала. Ни баб не трогала, ни детей малых. Уж то любому известно, что любят пади разные первым делом ребятишек, потому как еще неокрепшие они и добыча легкая. А тут нате: здоровые мужики только и полегли. Что за недуг такой диковинный?
Все же потихоньку силы баб иссякали, и я смог задать внятные вопросы.
– Не голосите наперебой, люди добрые. – Я заговорил громче и поднял руку. – Растолкуйте, что общего имели мужички те, может, где вместе промышляли аль обитались?
Одна из теток, пышная телесами и донельзя раскрасневшаяся, поправила цветастый чепец и съязвила:
– Тю! Да знамо дело, что и на промыслах рыбных вместе бывали, и в полях, и где-то сладить аль гуляния какие, то тоже все. У нас, значится, не острог многолюдный иль град стольный, чтобы за всю жизнь сосед соседа не повстречал. Считай, с дюжину изб да овинов вдоль речки раскинулось, да и все. Потому вместе они были, само собой!
– Только, – я пропустил мимо ушей издевку хамоватой бабы, – остальные мужики в селении не захворали. Раз скопом всегда одно дело делают, то и полегли бы все, недуг общий подхватив.
Вторая баба – видать, извечная соперница краснолицей, – тощая, как кочерга, и носатая, как кикимора, тут же взвилась на толстуху:
– Я тебе что говорила, Пава? Тебе лишь бы охаять да набрехать. Твой Чемяка ж тоже свалился с остальными, небось какое темное дело и творили на всех, а?
– Да как ты… – задохнулась от гнева Пава и покраснела еще больше, хотя дальше, казалось бы, уже некуда. – Да я тебя!
И она поперла на попятившуюся бабу-кочергу подобно раненому вепрю, и быть бы драке, коль я бы не прикрикнул что было сил. Потому как уж больно утомил меня бабий грай.
– Цыть! – В горле от резкого возгласа разом засаднило, но я умудрился не закашляться и продолжил строго: – Разорались! Коль помощь нужна, то ясно говорите да на мои вопросы отвечайте, а коль вам погорланить хочется, словно на торжищах, то оставайтесь, а я своей дорогой пойду!
И случилось чудо из чудес: хабалки разом притихли и, кажется, даже взирали на меня теперь с некой толикой уважения.
Я кивнул и продолжил, стараясь не расплескать капли внимания:
– Как уже было сказано, явно что-то общее было меж всеми хворыми. Все что угодно. Может, ходили куда вместе, на ночной лов например, или же пили-едали что-то разом, что лишь у них было, да одно на всех. Смотреть надо, думать… вызнавать. – Я чуть не стукнул себя ладонью по лбу. Совсем бабы голову задурили. Ведь первым же делом спросить про другое потребно было. – А что знахарь ваш сказал или ведьма? Осмотрел ли больных?
В том, что в этом урочище должен быть хоть плохонький, а травник-заговорник, я не сомневался. Деревенька была пусть и небольшая, но с первого взгляда было видно, что зажиточная. Тянулись вдоль реки ухоженные ладные домики, красовались резными ставнями да росписью на воротах. С одной стороны была вода, щедрая на рыбу, с другой – добрые поля. На отшибе, конечно, но явно не захудалая, в какую не то что купец, а путник случайный не заглянет. А потому какой-никакой знахарь уж точно поселился бы, обжился. И с урожаем слад: какого полевичка укоротить или же обряд урожайный заговорить; и людям подмога: хворь да увечья подлечить – такое, на что ведуна не надо. Тут явно при деле был бы. Однако ж отчего-то бабы вдруг притихли совсем, потупились, стали бормотать невнятное.
– Был у нас лекарь, – буркнула одна, глядя в дорожную пыль и отгоняя за подол юбки голозадого мальчонку-сынишку. – Да только сгорел этой зимой от горячки. В леса ходил зимостой собирать, вот и застудился.
– А нового так и не сыскали, – добавила худощавая, уже не опасаясь стоять рядом с буйной Павой.
– Так кто ж недужных смотрел? – слегка опешил я.
– Мы и смотрели, – хором заявили бабы.
С наконечника посоха еле различимо хохотнул Горын.
На то, чтобы оглядеть несчастных, у меня не ушло много времени. В сопровождении всей честной бабской компании, а также не менее шумной ватаги ребятни я шествовал от дома к дому, где обитались хворые, и под конец обхода убедился, что тетки все описали весьма детально и обстоятельно. Действительно, у всех пяти мужиков наблюдалось глубокое забытье, перемежаемое стонами боли, а сами они были горячечными. И впору сказать бы мне было, что припекло бедолаг простой болезнью, может, застудились где разом, и присоветовать женушкам их настои да мед, а заодно отчитать за то, что почем зря ведунам голову морочат, если бы не одно но. У печи, лавки или ложа каждого из бедняг я чуял легкий след нечисти. Так, слабый, еле заметный, но был тот одинаков и не принадлежал никому из домашних небыльников.
А потому, выйдя из последней хаты, я уже знал, что задержусь.
Кое-как отвязавшись от надоедливых баб (а спровадить их получилось, лишь загадочно заявив, что теперь ждут меня дела тайные, ведунские, для чужого глаза закрытые), я брел по деревне.
– Что думаешь? – тихо
