шепнул я Горыну, чтобы не привлекать лишнего внимания, посматривая, не увязался ли кто следом.
– Думаю, что своей дорогой нам идти надо, родное сердце! – поддержал тон мой спутник, так же тихо и заговорщически просипев в ответ. – Хворые неделю уж горят, не померли еще. Почихают дня три и…
– Прощай молодость. Получите место у княжьих хором, – передразнил я Горына старой прибауткой ушкуйников. – Не простая это зараза, чтобы настоями отпоиться. Чует мое сердце, не простая.
Горын, который явно решил обидеться, отыгравшись тем самым за свою путеводную оплошность, буркнул зло:
– Тогда чего меня спрашиваешь, раз все решил? Сам знаешь, что коль дело пахнет дурным, то у местных дворовых небыльников надо повызнавать. Нет же, развел тут цацки-пяцки: «что думаешь», «как быть»!
И он зло клацнул челюстью, вызвав испуганный лай какого-то пробегающего пса.
Я лишь пожал плечами и двинулся к самой богатой по убранству избе. Прав был череп: первым делом потолковать надо было б с домовым. И желательно с самым головным.
Не составило большого труда отправить восвояси старосту со всем его многочисленным семейством. Точнее, из близких-то в доме и было разве что несколько дочек-молодок да старуха, что сновали по хозяйству, зато разного рода дедья да прочего, незанятого на дневных заботах люда было столько, что не протолкнуться. То ли вече какое сообразить норовили, то ли сход, однако же одно только появление ведуна, да еще и с черепом на верхушке посоха, мигом повымело всех любителей почесать языком. Самого же старосту я, предварительно почтительно поприветствовав да отбив в красный угол пращуров все поклоны, мягко, но настойчиво препроводил к выходу. Попутно собрав и охающих да хихикающих девиц. На робкие протесты лишь заявил строго, что буду здесь проводить дознание нечисти, потому как возложена на меня великая ответственность всеми бабами селения во главе с Павой. При упоминании толстухи в цветастом чепце со старосты сошел весь крас, он разом перестал отнекиваться и зайцем выскочил на подворье, оставив все жилище в мое распоряжение.
– Сразу видно, кто в урочище настоящий голова, – усмехнулся я и, развернувшись, вошел обратно в дом.
Дверь затворилась без шума.
Издавна так заведено, что коль хочет сам небыльник явиться, то увидеть его может любой, хоть ведун, хоть случайный заброда, но если артачиться вздумает, то немало надо сил приложить, чтобы вытащить, клещами выцарапать его из кружения. Даже нам, очельникам, приходится немало чутья прикладывать да взор напрягать. А уж как дело касается такого упертого дядьки, как домовой, то выносите покойных, потому как нипочем по доброй воле не явится, коль нет такого в нем желания. Очень своенравная нечисть – хранители дома. Однако ж на все есть укорот. Для того мы по свету белому и ходим, стаптываем поршни.
Пошарив по многочисленным светлицам (больше для того, чтобы проверить, никого ли не притаилось из домочадцев, нежели в поисках дядьки), я направился в горницу, туда, где развалилась толстушка-печь. Даже в теплый день была она натоплена, тихо гудела и пахла хлебным ароматом и выпаркой. Мельком оглядев просторную залу и отметив еще раз, что весьма богато живут местные – вон у головы даже стол резной дивной работы да трон такой, что не у каждого воеводы сыщется, – я стал бродить вдоль стен, постукивая ладонью по бревнам.
– Гой еси, хозяин добрый, – ласково звал я то и дело. Сам же, собрав все свое чутье в кулак, всматривался в углы и за печку, силясь выглядеть хозяина. – Дедушка-а, выйди-покажись! Есть о чем нам с тобой потолковать. Нежданом меня звать, ведун-очельник я, лад чиню меж Былью и Небылью. Недоброе что-то у вас творится, вот и зову тебя, старче, совета спросить. Как быть, как жить.
Приговаривая и не спеша вышагивая по горнице, я нет-нет да и прислушивался к ощущениям, но ничего. Тишина.
Только куры кудахчут за окном да где-то вдалеке верещат, играясь, детишки.
Позвав еще с полчаса, я окончательно убедился, что домовой никак не в духе вести со мной беседы, будь то о благе деревни или же о новых бусах для старухи-кикиморы. Уперся, старый! Порядком притомившись, да и если по чести, то разделяя желание Горына двигать дальше по нашей главной беде, я начал злиться. Понятно было, что негоже стращать дядьку, да еще и чужого, однако ж не зазорно было и прибрать к ногтю немного зазнавшегося небыльника. Потому, недолго думая, я вышел в сени и почти сразу вернулся, помахивая в руке лаптем.
Одним.
– Дедушка, не упирайся. Я и сам бы рад тебя не тревожить, но мое дело малое, сам пойми. Мне ж проходу не дадут бабы ваши, со свету сживут. Так что, печной хозяин, не обессудь. – Я грозно еще раз махнул плетеной обувкой и шепнул наговор. – Мне моя воля ближе, чем твоя доля! Будешь артачиться – посажу в лапоть и снесу в дальние дали, так и знай!
Это была злая, дурная угроза, но по-другому мне никак не вытащить склочного запечника. Само собой, я не собирался ни в коем разе ни засовывать в лапоть домового, ни тем более уносить прочь, обрекая и дом, и его самого на страшную, лютую гибель. Да и знал каждый ведун, что такой «выволок» будет стократ себе дороже после, однако же припугнуть хорошенько стоило.
И мои угрозы не заставили себя долго ждать. Не успел я тряхнуть еще раз плетенкой, как приметил, что в углу у печки, темном и закопченном, что-то завозилось. Никак не в силах разглядеть, я шагнул вперед и тут же был встречен грубым низким басом:
– А ну, охолонись, ведун! – Сказать, что говоривший не в духе, было ничего не сказать. В каждом слове, каждом звуке голоса клокотало еле сдерживаемое негодование. – Ишь чего удумал, в моем же доме стращать лаптем! А вот я тебя как огрею кочергой аль с полки горшок на голову твою пустую ухнет, каково будет? И никто мне слова не скажет поперек, потому как ты с угрозами через порог переступил. А?
– Не серчай, дедушка! – примирительно сказал я, пряча за спину лапоть-пугалку. – Перегнул, винюсь, да только и ты внемли мне. Беда у вас, сам знаешь, сам разумеешь. Небось с другими домовыми да кикиморами в пересудах. Да и сплетники-прокуды тоже что занятного бают? С одним вопросом я к тебе, старче. Видел я всех мужиков, что хворь подкосила, и везде учуял я нечисти след. Злой след. И нечисть не домашняя. Может, что слышал ты, что знаешь?
И, решив надавить на родное, самое ценное для любого домового, я добавил вкрадчиво:
– Сам
