мы бодрым шагом двинулись к окраине деревни.
Пепелище удалось найти не сразу. Буйные травы успели вымахать почти в рост человека, погребя под зеленым ковром следы давнишнего пожара. Земля хоть и выгоревшая, а быстро опомнилась, разродилась молодняком. Разве что в самом центре, там, где были когда-то бревна пола, а теперь остались лишь черные хрусткие угли, все еще не решалась природа взять свое.
Я стоял на том месте, где когда-то был порог, и оглядывал то, что не так давно было домом знахаря. Тяжелое чувство разливалось внутри меня, давило. Пожар всегда беда, и не только потому, что лишаются люди крова и пожитков всех, а еще и потому, что гибнет в огне и та нечисть, что была частью избы. Не может улизнуть, сбежать из себя старик-домовой, негде спрятаться от огня озорникам-прокуратам [8] или ветошнику [9]… Так и пропадают они в пламени.
Хоть и остыли давно уголья, выдули ветра даже тяжелый дух былой беды, а все же чуял я – чуял гибель небыльников, что незримой тенью повисла над черными остовами пепелища.
Вздохнув, я прошел внутрь того, что осталось от дома. Даже покореженные остатки бревен и рухнувшая крыша прогорели почти полностью, и лишь закопченная дочерна печка нерушимым оплотом возвышалась трубой над всем этим печальным зрелищем. Под ногами неприятно похрустывала гарь, поднимая в воздух серую копоть.
– Вот тебе и нате, – отрешенно проскрипел череп, поводя огоньками глаз по сторонам. – Что думаешь, ведун?
– А чур его знает, что думать, – пробормотал я, ковыряя посохом обгоревший кусок доски, что когда-то был то ли столбушкой пряхи, то ли обломком корыта. – Одно чую точно, что из-за этой хаты мужики горят. Вызнать бы теперь, что стряслось.
Череп пожевал челюстью и подал голос:
– Так давай у баб вызнаем, что тут произошло да как пожар занялся. Оно многое прояснит. Уж кто-кто, а эти кумушки до разговоров охочие.
Я невольно поморщился: уж больно не хотелось мне вновь окунаться в женский гомон, силясь выудить хоть что-то разумное, – однако ж понимал, что делать было нечего. Горын дело предлагал.
Еще раз вздохнув, я прошептал над пепелищем наговор на покой-добро и побрел через высокую траву обратно к деревне.
Вслед мне из камышей щебетали неугомонные птицы.
Сыскать вездесущих краснолицую Паву и худющую ее подругу-соперницу мне удалось почти сразу. К моему удивлению, в этот раз бабы вели себя чинно и без лишней сутолоки поведали историю пожара.
И выходило по всему престранное дело. Как уехала жена знахаря-покойника к родне в острог, как остался дом пустой, так стали селяне думать-кумекать, где бы нового лекаря или колдуна зазвать, потому как любому известно, что без знающего человека при селении мигом достаток на спад пойдет. Да и брошенный дом под боком – дело недоброе: с каждым годом будет покинутый домовой Небылью обрастать да дичать. А такая дурная слава опять же не на благо урочищу. Думали, кумекали местные, на торжищах да в городищах выспрашивали, вызнавали, да все впустую. А время меж тем шло. И стали твориться в окрестностях дела странные. То рыба на дно уйдет и улова нет неделями, хотя срок как раз пришел, то в полях позарятся проказничать боровички из соседних лесков. Вреда, конечно, немного: так, то камень под колесо телеги кинут, то подпругу у лошади ослабят при покосе на постое, – да все одно приятного мало. Будь жив Збигнев, то разом бы на такое укорот нашел, нужными травами да шепотками заговорил, но нет больше знахаря. Не ведуна ж выискивать по такому делу, право слово. Чай не ырку забарывать надо или укорот на вурдалака искать…
Слушая подобное, я про себя хмыкнул. Это с каких же пор молва стала идти, будто очельники только супротив чудищ выходят да нечисть забарывают? Всяким делом, и большим и малым, помогает наш брат. Хоть буйного хлевника осадить – и то служба, а поди ж ты. Что ж за новый такой уклад?
Суть да дело, а хоровод пакостей множиться стал. То ли окрестная нечисть озорная слабину почуяла, что нет более в урочище знающего человека, то ли… Вот с последним и крепко думать стали сельчане. Горячие головы даже выискались, кто громче всех кричал, что, мол, то гиблый знахарь обернулся умраном иль упырем и теперь вред чинит.
То, конечно, были враки, потому как, умирая, колдун свою силу передает, а коль не передал, то и впрямь упырем или стригой может обернуться, да только тогда теперешние заботы местным показались бы озорством. Нежить лютая не камушки под телеги швыряла б тогда или рыбу гоняла, а за кровью людской охотилась. Да разве ж людям рот заткнешь? А додумки в толпе как сухой стог: только поднеси искру – полыхнет.
На удальцов, конечно, укорот нашли, и голова строго-настрого наказал: пока не сыщем ведуна, дабы посмотрел своим взглядом заветным, где пакость схоронилась, то ничего не чинить. Даже снарядили с ближайшим обозом посланцев, чтобы сыскали какого очельника на торжищах, что через пару недель должны были развернуться под Укрепкой, а через три дня…
– Загорелся дом знахаря Збигнева, – развела руками Пава, шумно вздохнув и по привычке оправив чепец. – Ночью всех подняли криками да гудением в рог. Голова наш когда-то в речных набежниках ходил, вот с тех пор дуделка при нем и осталась. Люди враз из домов, глядь, а на окраине полыхает. Да так яро, что все соседние камыши занялись до самой воды. Уж свезло, что изба лекаря на отшибе стояла, даже с ветром искры до деревни не донесло, иначе полыхать бы всем. Всем народом кинулись тушить как могли. Воду таскали, песком сыпали, да разве ж сладишь с огнем? Крепко занялось. Так и выгорело все. Но до последнего старались сладить, хоть что-то у пламени отстоять, всем миром боролись.
Я, уже понимая, кто мог таиться за якобы случайным пожаром, спросил невзначай:
– И мужики, что нынче с горячкой, тоже тушили?
– А то, – поддержала толстуху востроносая. – Первыми воду от реки таскали да поля обкапывали, чтоб огонь дальше не кинулся. А через пару недель все разом и полегли. Может, гарью надышались.
– Может, и надышались, – задумчиво пробормотал я, покосившись на Горына. Тот, умница, в разговор не лез, глазищами не сверкал.
Поблагодарив баб за помощь и распрощавшись, я двинулся прочь, к реке.
Пока я шагал по пыльной улочке, виляя между плетнями и нависающими прямо на дорогу ветвями яблонь-дичек, меня не покидало чувство, что я, чуть ли не случайно выплутав к этому урочищу, слету
