мне от самой дороги смердит. Дух Пагубы это.
– Да откуда ж? – опешил я.
Череп азартно хихикнул, и у меня закралось сомнение, что притащил меня сволочной спутник сюда лишь из любопытства.
– А сейчас увидишь, Неждан. – Он с удовлетворением клацнул челюстью. – Мы с тобой повидаем настоящего умруна!
Честно говоря, у меня самого открылся рот. Про умрунов я читал немало, да все больше как поучение из прошлого для поколений грядущих. Что, дескать, есть среди мертвых колдунов такие, что умрунами именуются. Волшбой обладают черной, силой Пагубы, но главная их власть в том, что могут они себе в услужение покойников поднимать. И много! Иные могучие умруны собирали себе целые армии нежити. Но дело то трудное, потому как мертвое всегда остается мертвым, и двигается покойник, и «живет», и копьем машет лишь благодаря Воле умруна. И не у каждого хватит сил постоянно в подчинении даже с десяток упырей да костомахов держать.
– Не робей, – приободрил меня Горын, истолковав мое молчание как испуг. – Этот совсем молодой. Чую, что еще толком силой не научился владеть. Не привык с Пагубой внутри себя жить. Оттого и разворошил весь погост, что кабан корни дуба. Руку набивает, пытается обряды вершить по уму. Судя по всему, ночь третью здесь мыкается. А вот и он. Смотри, Неждан! Кто знает, когда еще доведется на настоящего умруна поглядеть. Да вон же!
Я подался чуть вперед и стал всматриваться.
Из дымки дальнего края кладбища шагнула темная фигура. Был незнакомец высок и худощав, будто изможден. Даже отсюда я видел торчащие в прорехах изорванной одежды ребра, обтянутые пергаментной, бледной кожей. Порты были уже явно не по размеру и держались на выпирающих костях таза лишь благодаря замызганной старой бечеве. Одет умрун был просто и походил больше на бродягу, что часто отираются на задниках торговых рядов, но, по всему видать, его мало заботило это. Голову колдуна покрывала то ли накидка, то ли запашня плаща, не разобрать – так она была изорвана и грязна. Из-под этой ветоши выбивались свалявшиеся, давно не чесанные волосы. Лицо же его было похоже больше на посмертный лик: узкое, угловатое, с ввалившимися щеками и сухой кожей. Нос еще кое-как держался, но видно было, что где-то внутри идет гниение плоти, остановить которое полностью неподвластно даже Пагубе. Не надо было быть знатоком умрунов, чтобы понять: Горын прав – этот чаклун был свежий, если можно так сказать про ходячего мертвеца. Трупные пятна только начинали проступать, кожа еще не полопалась, обнажая черные куски мяса, и выглядел он в целом больше как очень сильно оголодавший человек. По крайней мере, издалека и в сумерках.
Умрун неверной походкой вышел ближе к центру погоста, воздел дрожащие руки и стал что-то торопливо бормотать. Тело его то и дело сотрясала мелкая судорога, он запинался, но упорно продолжал. Видно было, что он измучен неудачными попытками закончить обряд, однако не унимался. В очередной раз сбившись, колдун выругался и тихо зарычал, глядя, как копошение на дне могил ослабевает, сходит на нет.
Мне вдруг стало немного жалко этого несчастного, когда-то живого человека, который всю свою жизнь и даже смерть променял на… вот это? Ничтожные попытки поднять завалящего мертвеца?
– Зря ты так думаешь, ведун. – Горын опять словно прочитал мои мысли. – Это пока что он лишь тень силы Пагубы. Больно и трудно даются умрунам первые годы не-жизни, но коль войдет мертвый колдун в силу, тогда быть беде. Кровью и слезами умоются все окрестные селения.
– Так чего мы ждем? – чуть не выкрикнул я, норовя подняться. – Чем смотреть на эти потуги, поспешим в ближайший острог. Дадим весточку дружине, пусть сюда нагрянут да и изрубят гада. Чай уже не человек, не чернокнижник какой – не укрыться ему среди людей!
– Не спеши, – только ответил череп. Будто ждал чего.
И дождался.
Умрун все еще продолжал попытки закончить наговор обряда, когда из темной чащи раздалось обрывистое клекотание, похожее на тявканье. Сначала оно было одиночным, далеким, больше напоминающим гул зверя, но вот уже точно такое же послышалось и с других сторон. Звуки эти множились, нарастали, приближались быстро и неумолимо. Будто там, в лесу, летела, неслась к погосту целая свора…
– Волки? – с тревогой спросил я, так и застыв на корточках.
– Э, нет, Неждан. Много хуже. – Череп, кажется, ликовал. – Вурдалаки!
По моей спине пробежал холодный пот. Во рту сразу стало сухо, а в животе образовался неприятный тяжелый ком. Несколько раз мне доводилось сталкиваться с трупоедами, и борение с ними стоило мне больших усилий. И надо сказать, были то исхудавшие одиночки, которые, обезумев от голода, ползли ближе к деревенским обжитым кладбищам. Сейчас же, судя по эху тявканья, их было никак не меньше десятка.
– Ты знал? – прорычал я, стукнув череп по макушке. – Знал? Отвечай!
– Предполагал, – ничуть не обидевшись, отмахнулся Горын. Он был целиком поглощен происходящим у подножия холма и даже не заметил моего удара. – Этот дурень третью ночь держит разрытые могилы. Да еще и со свежатиной! Нехитрым делом было догадаться, что рано или поздно вурдалаки с ближайших нор учуют еду.
Я совсем растерялся.
– Так он их подчинит. Трупоеды – низшая нежить, уж много Воли не надо.
– То-то и оно, что низшая, – хохотнул мой спутник. – Вурдалаки – они как звери. Дикие твари. И, как любой бестией, движет ими главный инстинкт: набить брюхо. Питаются они мертвечиной кладбищенской. А теперь подумай, будут ли жаловать эти трупоеды тех, кто из века в век приходит на места их спокойного харчевания, поднимает мертвецов и уводит незнамо куда? Жратву уводит! Вот то-то и оно. Ненавидят вурдалаки мертвых колдунов. И ненависти этой веков столько, что и не сосчитать. Да и умруны с ератниками не жалуют трупоедов. Дикую злобу подчинить труднее, чем свою Волю мертвому телу навязать…
Горын хихикнул совсем весело и добавил:
– Да и любителя падали держать в армии мертвецов… Рано или поздно голод одолеет Волю хозяина, и пожрет трупоед «сослуживцев».
Умрун между тем тоже услышал тявканье. Он напрягся, стал лихорадочно озираться и с новой силой затараторил слова обряда. То ли страх так подействовал на колдуна, то ли он собрался с силой, но копошение в могилах стало активнее. Вот уже рванулась вверх, к темному небу, одна истлевшая рука, другая. Посыпались комья земли от дрожи домовин. Вставали мертвецы. Совсем древние, истлевшие до белых костей. Поднимались покойники, еще недавно погребенные. Вот тяжело, нехотя поднялся на покачивающиеся ноги старик, почти скелет,
