еще на ночь глядя. От волков давно не отбивались? Или тебе мало показалось приключений на Поле Брани? Чего тебе неймется, прихлебатель ты яжий?
Последнее я сказал уже сгоряча и, сообразив, что дал лишку, замялся и умолк. Но Горыну, как оказалось, до этого не было никакого дела. Он взирал вдаль, сосредоточенный и непривычно немногословный.
Поняв, что ничего путного мне нынче не добиться, я лишь еще раз выругался и продолжил свой путь. Неизвестно куда.
Когда лес стал утопать в чернично-серых тонах, предвещая скорую ночь, а я уже порядком выбился из сил, Горын вдруг дернулся на ремне.
– Сюда, – сказал он так неожиданно, что я, впавший уже в полузабытье, вздрогнул. – Справа! За холм.
И я послушно поплелся в ту сторону, куда указал неугомонный череп, радуясь лишь тому, что мы сошли наконец со странной забытой дороги.
Взбираясь, я в который раз задавал себе вопрос: а что я тут делаю и зачем поддался на уговоры? Вот шли мы себе спокойно по большаку, усталые, но довольные тем, что впервые появилась хоть какая-то зацепка-ниточка в наших поисках. Болтали о том о сем. Точнее, болтал Горын, а я лишь поддакивал. Как вдруг череп замолк на полуслове, насторожился и долго, очень долго смотрел в лес. Я, немного растерявшись, тоже остановился и, дурак дураком, стал вглядываться в темную кромку череды елей. Череп же молчал, поводил головой, и я готов был поклясться, что он принюхивается. А когда мой спутник уверенно крикнул: «В лес!» – я не промедлил ни мгновения… И вот уже несколько часов мы блуждали по дебрям. А Горын за все время так ничего и не пояснил.
Чувствуя себя скудоумным, я из последних сил добрался до шапки холма и повалился в густую траву.
То, что я увидел там, у подножия, заставило меня мигом забыть и усталость, и все то, что я уже вновь готов был высказать костяному самодуру.
Внизу распластался погост.
Старый, судя по почерневшим от времени деревянным столбикам-домовинкам. Хотя были здесь и свежие срубы – кладбищем явно пользовались. По всему видать, неподалеку был острог или вереница деревень.
Впрочем, сейчас по погосту было трудно сказать, что это почетное место упокоения усопших, потому как был он изрядно порушен. Нет, не так: погост буквально выпотрошили. Груды земли возвышались тут и там, бревна домовин были свалены беспорядочными кучами. Куски гнилых досок торчали из темных провалов могил, словно колья капканов. Обрывки тряпья саванов свисали грязными лохмотьями, зацепившись за ветви ближайших, скорбно склонившихся ив. Может, на погост или налетела свора жадных разорителей могил, или же…
– Ты правда не приметил? – спросил череп. – Ну-ка положи меня на пригорок, видеть хочу!
– Что видеть? – недоумевал я, все больше чувствуя себя дураком.
– Обряд, – только коротко ответил Горын. Будто мне тут же должно было стать все ясно.
Вызверившись окончательно, я сорвал черепушку с ремня и, уставившись ему прямо в огоньки-зенки, прорычал:
– Ну-ка, давай объясни, таинственный ты мой, что тут творится? Иначе зашвырну тебя прямиком в одну из тех ям!
И с силой воткнул костяную башку в землю, развернув к себе.
Горын вздохнул, но, поняв, что делать нечего, зашептал:
– Да что ж я! И в голову не пришло, что… Тебе годков-то сколько? И трех дюжин не будет, а значит, ты почти не застал мертвых колдунов. Какой с тебя спрос?
– Я вообще-то и с чернокнижниками боролся, и с босорками… – обидевшись, начал было я, но череп лишь цыкнул так презрительно, что я тут же умолк.
– Чешуя от тухлого карпа все это, родное сердце! Сейчас и злых людей – то[6] осталось так, что по пальцам одной руки пересчитать можно, причем моей. Вот сколько ты чернокнижников припомнить можешь? Того бедолагу в лесной хижине, да и все.
Я не стал спрашивать, откуда Горын ведает про ту встречу со злым человеком, когда мы с Ладой… Все одно не ответит, хитрая башка. Сказал бы: мол, знаю все, что в мире происходит… Ну его.
А между тем Горын продолжал:
– А уж мертвяков и подавно. Раньше-то дело было ого-го. В те времена, когда богатыри повывели внешнюю напасть, загнали обратно в Ржавые Степи тьму ворогов, осталась наша земля разоренной да сожженной. И долго, очень долго на ней порядок чинить приходилось. А бывало тут всякое. И чудища дивные обитали, древние твари потревоженные, и лихой люд, и недобитки степняков, и… – Горын еще больше сбавил тон, хотя казалось, что дальше некуда, – приспешники Пагубы. Про Пагубу-то ты, знамо, слышал, да все больше с гуслярских сказаний и ваших заметок ветхих. А в те времена было этой пакости немало. Мертвые чаклуны, бывшие чернокнижники, что сделку заключили с Пагубой, чтобы получить власть колдунскую, не-жизнь вечную и память свою, себя сохранить. И для того зло такое творили, что у самых бывалых ратников кровь в жилах стыла!
Я слушал Горына и не перебивал. Конечно, каждый малец знает о Пагубе, об ужасных колдунах-мертвецах, что в услужение себе берут нежить всяческую, что сделки заключают злые люди от жажды власти и бессмертия. Но все больше то побасенки были. Нежить, конечно, доводилось мне забарывать за годы странствий – полезет где мертвяк, неправильно погребенный, или же упырь, родней потревоженный, – но то дело обычное, Пагубой никакой тут и не пахло.
– И много лет боролись с ними, изводили, – шипел меж тем череп. – Мало их стало. Потому как крепла сила союзов князей, возводились крепости да остроги новые, больше стало разъездов витязей на дорогах, чтобы люд добрый охранять. Да только нет-нет, но объявится где мертвый колдун… О, чую, чую! Да поверни же меня!
Не подумав теперь артачиться, я крутнул Горына лицом к погосту, и мы притаились.
Там, внизу, кто-то шевелился.
Нет… что-то шевелилось.
В потемках сразу было не разобрать, но теперь я видел, как в разворошенных черных провалах некоторых могил началось какое-то копошение. Едва различимое, невнятное. Будто кто-то ворочался, не в силах выбраться. Это зрелище было отталкивающим, омерзительным, противоестественным, но в то же время завораживающим. Отличалось оно от того же восстания костомахов на поле, но я все никак не мог уразуметь чем. Все не мог, пока не… понял.
Этих несчастных мертвецов, свежих или совсем сгнивших, тянула, тащила насильно, заставляла двигаться чья-то Воля. И как только я осознал это, в нос мне ударил кислый смрад тления. Но не привычного гниения мертвой плоти. Было в нем что-то древнее, ужасное, такое, что не передать ни словом, ни написанием.
– А-а, унюхал, – словно уловив мои мысли, прошипел Горын. – Теперь и ты почуял. А
