здесь так же. Прошлым пахло.
Аромат прелой земли, подгнивающих досок и безумной смеси пахучих трав, от которой всегда свербило в носу и хотелось чихать. И никогда не получалось. В голове, взбудораженные благоуханиями, заплясали картинки из детства, и мне стоило немалого труда отогнать их докучливую свору.
Прикрыв за собой тяжелую дверь, больше походившую на кусок коры с гиганта-древа, я тихо прошел вглубь. Уворачиваясь от пучков сушняка и развесов грибов и ягод, что густо свисали с низкого потолка, я, сильно сутулясь, протолкался к окошку. Туда, где в тусклом свете была еле различима фигура Баяна. Старик, как водится, навис над небольшим столом. Водя длинным пальцем по желтовато-серой коре бересты, он будто гнался за черными закорючками. Вот-вот белесый ноготь догонит шуструю кривульку-черточку, схватит, подденет, отправит в рот наставника, сделает частью своего знания. И в погоню за следующей. Древний ведун шевелил губами, шумно выдыхая неразборчивые слова.
Я остановился неподалеку и замер, глядя на старика. Никогда я не мог понять страсть Баяна к чтению в потемках. И ведь чего стоит зажечь лучину, озарить теплым светом вечный сумрак землянки, так нет же. Всегда вот так – щуря глаза и зарываясь в пергаменты чуть ли не носом. Даже слюду на оконце не протирал для пущего света.
Несколько замешкавшись, словно ощущая себя вновь юным ведуном, я кашлянул. И на всякий случай пристукнул посохом по глухо загудевшим доскам пола. Горын на навершии негромко клацнул зубами.
Баян еле заметно дернулся, убрал палец со строчки, впрочем, благоразумно положив на то место какой-то камушек, и повернулся ко мне. Долго, очень долго смотрел старик на меня. То ли вспомнить пытался, то ли ждал чего. И все это время я чувствовал, как где-то внутри меня поднимается волна холодного раздражения.
– А, мой мальчик, – заговорил наконец наставник, слегка улыбнувшись и проходя к лавке. – Ты вернулся!
Я не ответил. Хотя понимал, что должен почтить старца.
Баян с кряхтением уселся на узкую доску скамьи.
– Вижу, и болтуна себе приобрел, – легким движением он указал рукой на череп. Горын фыркнул, что было первым его звуком за долгое время. – И если я верно чую и ведунские мои знания хоть чего-то еще стоят, то пришел ты за ответами.
Борясь с непонятным, невесть откуда нарастающим раздражением, я лишь кивнул.
Старик пожевал губами. Вздохнул глубоко и протяжно.
– Ты хоть в угол красный поклонись, уважь предков, что ли, – с какой-то грустью сказал он погодя. – И поговорим.
И только теперь я понял, что даже не проявил почтения к пращурам, не склонил голову пред алтариком чуров, что в каждом честном доме есть. То, к чему приучен любой человек, от простого пахаря до князя, что впитываем мы чуть не с молоком матери и на чем стоит Русь Сказочная. Все это просто… не пришло мне в голову. Даже по привычке не сделалось.
Да что ж с тобой творится, ведун ты непутевый? Неужто Лихо так тебя корежит аль то… другое?
Вспомнился ночной лес, завывания дрекавака и пустота, засасывающая жалкого человека изнутри…
Я одернул себя, вздрогнул и неуклюже поклонился углу предков, прижав руку к груди. Глянул виновато на старика и налетел на ясный сильный взгляд. Как будто на колодезный ворот. Со всего маху.
– Садись, Неждан, непривычно молчаливый мой ученик, – говорил Баян твердо, разделяя каждое слово. Будто вырезал билом [15] по податливой коре. – Будем говорить долго. Точнее, говорить буду я, а ты слушай. Ведь именно потому ты здесь.
Он покосился на череп, покивал головой и усмехнулся непонятно чему.
– Не знаю я, что известно тебе, но раз ты здесь, мой мальчик, то по меньшей мере ведомо тебе о затее Ведающих и о грядущем зле. Вот только не думал, не гадал я, что и тебя это коснется. – Он сцепил пальцы, уложив их на свои колени. – Что ж, слушай. Было это давно…
Было это давно. Уж не упомню я, в какие годы. Долго жил мир Руси в покое и радости. Не один век единственной нашей заботой было мелкие дрязги между Былью и Небылью улаживать да горя не знать. От былой беды великой, от которой богатыри могучие оберегали нашу землю, не осталось и тени. У князей, что в ладу меж собой жить научились, всех невзгод было, что мелкие отряды псоглавцев от границ Ржавой степи отгонять да лихих людишек усмирять. Но то такое всегда. Не знает мир времен, когда б все честные да добрые были до единого. Жили мы, не тужили, да только стали являться знамения Ведающим. Поначалу так, по мелочи: где черный ворон еловой веткой перекресток метет, где лиса за своим хвостом на закате гоняется. Да только дальше – больше. И поняли мы, что грядет беда великая. Вновь напасть на Русь Сказочную надвигается. Да только теперь заранее нам доля указывает, уберечь норовит, время дает подготовиться.
Но как беду встречать? Да и какую? Неведомо! Но все же стали те ведуны, кому знамения были, созывать клич общий, совет Ведающих собирать. И я, Неждан, был среди тех наивных, кто видел знаки. И я шел первым, кто говорить вызвался на общем сборе. Много приехало ведунов мастеровитых с разных сторон света в северную обитель, много слов было сказано. Пытались убедить мы совет поднимать люд добрый на борьбу, готовиться к напасти. Призывали, грозились, знамения перечисляли… Да только без толку.
Глухи были Ведающие к нашим стенаниям.
Это уж много позже я понял, что на их месте поступил бы точно так же. Потому как что принесли мы кроме горстки смутных намеков и гадания на птичьем помете? Ничего. А требовали всех князей на уши поставить, люд простой в ополчение да дружины собирать, даже нечисть подговаривать родные края защищать. Хотя уж эти-то свои леса да болота и без нашей указки б оборонили похлеще любых витязей. И все ради чего? О том нас и спросили.
«Кто?» – спрашивали верховные Ведающие.
Мы молчали.
«Когда?» – вопрошали наставники капищ.
Мы молчали.
«Как?» – задавали мы сами себе вопрос.
И молчали.
Не было у нас ничего. Ничего, кроме твердой уверенности, что беда грядет. Не сейчас, не завтра – есть время. Может, через сорок лет, но придет беда!
Не послушали нас. Не стали ничего делать.
Да мы и сами не ведали толком о том, как оборониться, как защитить землю родную от того, не знаю чего.
Мы, те, кто не отступился от своей веры, продолжили искать пути. Мы копались в древних заметках, ворошили пыльные записи прошлого, вызнавали
