павшим достойным мужам. Под последними череп, видимо, имел в виду себя. А потому «достойный павший муж» нынче продолжал гордо восседать на вершине посоха, разобиженный в пух и прах. Если честно, я даже не пытался примириться со своим спутником, втайне радуясь такой оказии. Хоть помолчит, не наведет сразу шороху в капище.
Не дожидаясь, пока котелок недопонимания выплеснет кипяток гнева на бедного странствующего ведуна, то бишь меня, я уверенной походкой направился к тому самому хмурому крепышу.
Пока я шел, у меня было время бегло оглядеть будущего собеседника. Угрюмое лицо, наполовину скрытое густой темной бородищей, сведенные совиные брови вразлет, из-под которых меня разглядывали серые, глубоко посаженные глаза. Плотный, крепче обычного нашего брата, часто обитавшего впроголодь, был он приземист. Есть такие люди, на которых раз глянешь – и сразу понятно: такой стоит, будто в землю врос. Не сбить, не опрокинуть. Ладони крупные, будто тесаные. Мясницкий топор или кузнецкий фартук подошел бы ему гораздо ладнее, нежели узкая полоска ведунского очелья. Закатанные до середины предплечий рукава его рубахи говорили о том, что в наставники он вышел не более года назад. Ходила меж учителей этакая бравада – по годам после возвращения в капище рукав подворачивать. Мы, юнцы, еще шутили, что Баяну тогда впору рубаху до плеч закатать да наизнанку вывернуть, аки лешак. Наставники улыбались нашим потехам, но не ругали. Сами такими были, чего уж.
Приблизившись к незнакомцу, я протянул руку, мельком отметив, как притихли два юнца у идолов. Да и только теперь я понял, как стало вдруг безлюдно на улице и возле летних столов. Как стылым ветром сдуло весь молодняк. Неприятная игла раздражения кольнула где-то внутри. Да что ж это, я и в родном капище уже чужаком стану? Или…
Неужто чуют ведуны что? Лихом тянет?
Да не, быть того не может!
Надумываешь, ведун!
Крепыш с некоторым недоумением посмотрел сначала на меня, потом на протянутую руку, но все же пожал ее, ухватившись за запястье. Привстал в приветствии. Совсем чуть-чуть.
– Неждан, – сухо и зло сказал я. Будто в лицо бросил имя. Сам не ожидав от себя такого, я несколько смешался и добавил: – Выходец из здешнего капища. Гой еси, наставник. Не серчай, но не знаю, как величать тебя. Разминулись, видать.
– Видать, – в тон мне ответил крепыш. Руку мою он не отпускал, вцепившись, словно капкан. – Я не так давно вернулся в родные края. А до того мир шагами мерил. Долго. Но не так долго, как ты, Неждан. Подранили меня. Вот и вернулся, потому как не ходок я теперь особо.
Только тогда я приметил, что сидит он немного боком, неестественно отставив ногу. Оттого и привстал небось лишь чуть. А я, заносчивый дурак, разозлился, раздухарился. Надумал себе невесть что. Да и молодняк, судя по времени, по землянкам на занятия разбежался. Только те два бездельника поодаль и остались.
– Секач, – перехватив мой взгляд, вздохнул крепыш. – По дурости в лесу нарвался, вот он мне ногу и порвал. Чуть кровякой не истек, хорошо, лешачки поблизости были, подсобили. Вот уж кто б знал, что дурная зверюга мой путь по миру закончит-оборвет.
Тут он словно очнулся, разом отпустил мою руку и хлопнул себя по лбу. Звонко, хлестко. Я даже прислушался в надежде услышать гул.
– Чтоб меня чуры взяли, я ж не назвался. А сам ты и не признал меня. – Он хитро прищурился, под усами его заиграла ухмылка.
Ничего не понимая, я внимательнее вгляделся в крепыша.
Коль скинуть ему пуд-другой, да годков убавить с пяток, да бородищу эту, кустарник черный, сбрить-укоротить…
– В-Вячко? – неуверенно то ли сказал, то ли спросил я.
Крепыш широко, во весь рот, улыбнулся, разом превратившись из насупленного филина в просто заросшего парня, и хлопнул меня по плечу. Легко так, шутя. Отчего я чуть не отлетел в сторону.
– Признал! – гаркнул он, вновь замахиваясь рукой, и мне стоило больших усилий не укатиться в груду котлов под навесом от следующего проявления радости старого друга. – А я тебя сразу приметил. Гляжу: идет. Такой же, как был, худая оглобля. Шагает аки грач. И, смотрю, такой же безбородый. Что, кроме вот этого мха лишайного, ничего путного и не растет?
Он ткнул толстым, похожим на полено пальцем мне под нос и захохотал. Я лишь улыбнулся в ответ. К шуткам над моей бородой – а точнее, про ее отсутствие – я привык с тех самых пор, как у моих погодков стал сначала пробиваться первый пушок над верхней губой, а позже пошли густые кучерявые заросли по самую грудь. И только я ходил «аки попка дитяти», как любил приговаривать все тот же Вячко. Я не обижался. Доказывать что-то было глупо и бессмысленно, только кулаки рассаживать и тумаки получать. Да и, что говорить, правы были язвительные друзья-ведуны. Так и было. Чего уж на судьбу пенять.
Мы немного повспоминали прошлые дни да дела юные. Вячко собрался было лично сбегать в погреб за кувшинчиком крепкого, так как это важное дело он не доверял отрокам, но я аккуратно, но твердо остановил его. Сказал, мол, нужда у меня срочная и прямая к Баяну.
Вячко нахмурился:
– Беда какая?
– Пока не знаю, – честно ответил я. И мой старый приятель все уразумел. Не стал тормошить и задерживать. Понимал он, матерый ведун, подраненный шальным секачом, что прежде всего ремесло. Все остальное подождет. Кивнул только. – Старик у себя. Как всегда, корпит над заметками, неугомонный дед.
Я с благодарностью кивнул, хлопнув Вячко по широкому плечу, и двинулся к дальней землянке на отшибе.
– Ты заходи, если что, – крикнул мне в спину хромой наставник, и в его голосе почудилась страшная душащая тоска.
В землянке Баяна все было так же, как много лет назад.
Тогда я совсем еще мальцом врывался порой в покои старика, за что часто был порот хворостинами. Но вновь вламывался позже, забывая болезненную для седалища науку. И сколько я себя помнил, Баян был стариком. Седым, кряхтящим от каждого движения, заросшим и согбенным. Что не мешало нам, малышам, видеть в нем защитника и опору. Даже не слушаясь наставников, всегда затихали мы при появлении Баяна. Было в нем что-то… могучее.
В темной каморке все было на своих местах. Казалось, что ни одна береста с заметками, ни одна глиняная миска, ни один пучок трав не поменяли своего положения. Я готов был поклясться, что даже разводы пыли на толстом бруске рамы под маленьким оконцем были теми же, что и раньше.
И пахло
