сморгнул, и в лесных потемках стало проявляться нечто. Существо. Небольшое, не крупнее мальчишки-отрока, выползало из ниоткуда в мир Были. Мне нечасто доводилось видеть явление нечисти из своего кружения, и каждый раз я не мог понять, подобрать слов, на что это похоже. Это было просто чуждо человеческому разуму. Вот и сейчас, глядя, как в нескольких локтях над землей образуется, матереет уродливое тело, я не решился бы никакими наречиями описать это. Наверное, дивноголосые гусляры подобрали бы подходящие слова, приукрасили, добавили ужаса и таинственности, но я был простым ведуном. Поэтому мне пришло на ум лишь одно: выползень.
Не шелохнувшись, я ждал, пока дрекавак полностью покинет кружение. Теперь я мог разглядеть его хорошо. Щуплое тельце с надутым пузом и маленькими кривыми ножками, смешно подогнутыми под себя, больше напоминало тело громадного младенца. Это сравнение усиливалось от безволосой и темной гигантской, ничуть не меньше бадьи, головы. Впрочем, на этом сходство с ребенком заканчивалось, потому как от щуплого тельца тянулись две длинные сухие кривые руки, оканчивающиеся хищными когтями. Да такими, которыми даже на первый взгляд можно было легко распороть брюхо лошади. За спиной парящего в воздухе чудища покачивались два отвратительных на вид обрубка. Это могло быть когда-то крыльями, но сейчас две багровые влажные культи лишь хаотично подрагивали, конвульсировали.
Дрекавак покрутился в полете и стал жадно поводить головой, будто принюхиваясь. Он елозил, мотал громадной башкой, что-то бессвязно бормотал себе под приплюснутый, вдавленный нос, пока его желтые глазки не наткнулись на меня.
Прикипели, вцепились, не отодрать.
И его еще недавно маленький детский ротик стал расползаться в хищной, лютой усмешке, растягиваясь до самых ушей, обнажая ряды острых мелких зубов.
Ну что, ведун, выманил беду?
К своему немалому удивлению, я был спокоен. Ни привычных в подобных столкновениях страха и тревоги, ни трепета или лихорадочного бега мыслей. Даже сердце мое ухало в груди ровно и мерно.
Не дожидаясь, пока дрекавак закончит любоваться своей будущей трапезой, я выбросил вперед ладонь, уже полную густой, замерзающей крови, буквально обдав багряными брызгами нечисть. И рванул прочь, к деревне.
Холодный ночной воздух обжигал лицо, застилал глаза, бил в грудь, но я мчался что было мочи. А за моей спиной в безумии погони неслась тварь. Мне казалось, что я слышу отвратительные взмахи культей-крыльев, как противно скрежещут друг о друга мелкие зубки, что вот-вот меня настигнут, вцепятся в спину страшные когти, и я старался выжать из своего тела все силы. Там, сзади, требовательный детский крик то переходил в животный вой, то чуть ли не в частое тявканье. Дрекавак, которого почти сунули мордой в желанную кровь, чтобы тут же отобрать вожделенное, совсем ополоумел. Он летел следом, уже не различая пути, желая лишь настигнуть, вцепиться, сожрать.
Это было мне на руку. Нечисть, совсем лишившись привычной осмотрительности и выпавшая из кружения, была наиболее уязвима.
Мне повезло: за все время моего бегства через полоску поля от перелеска до окраин деревни я ни разу не оскользнулся, не упал, не угодил в яму. Но и дрекавак, судя по близости крика, не отставал.
Не медля, я перемахнул через один плетень, другой; виляя и петляя, как загнанный заяц, я нырял между амбаров, изб и пристроек. В потемках было все таким одинаковым, таким путаным, но все же я каким-то тайным чутьем выскочил прямиком к заветному вытоптышу с истуканами пращуров. Вот оно!
Отсюда разом и к тому самому подворью!
И я, не теряя времени, рванул дальше.
Почти сразу мне навстречу раздался яростный, полный ненависти лай. А я бежал, бежал из последних сил среди этого гомона, преследуемый детским безумным криком, навстречу заходящемуся яростному гавканью. Бежал и взывал к чурам лишь об одном: чтобы дрекавак не опомнился, чтобы дурман голода и крови вел его и дальше по следу, заставляя забыть обо всем.
Чуры усмехнулись и одобрительно кивнули.
Я сиганул через кривенький забор, чувствуя, как по моей спине мазнуло несколько когтей, легко и податливо разрывая плотный кафтан. Будто листок лопуха рассекли ножом. Между лопаток томно заныли старые шрамы, подарок обдерихи, и я на миг подумал, что очень небогатырские у меня раны: все в спину да еще куда в неподобающие места. Не ратные засечки, ох не ратные.
Но почти сразу мне стало не до дурных мыслей, потому что прямо передо мной лязгнули страшные зубищи. В лицо мне ударил смрад грязной шерсти, влаги и обглоданных костей. Чудом увернувшись от морды полкана, налетевшего на меня, я кубарем покатился по двору, больно ударяясь о мерзлую землю и надеясь лишь успеть.
Успел!
Дрекавак, который из-за промаха своего удара несколько потерял в удали, только взмывал над забором. Его уродливое тельце страшным силуэтом замерло на фоне звездного неба, и лишь желтые безумные глаза не отпускали меня ни на миг. А я, сидя на земле, смотрел на тварь и улыбался.
На краткое мгновение наступила тишина. Давящая, бесконечная.
Застыл громадный пес, словно позабыв, как лаять. Он уже отворачивался от меня, теряя всякий интерес к странному беззащитному человеку. Его лобастая голова медленно и напряженно поворачивалась в сторону забора. И шерсть на загривке дворового сторожа ползла колючими иглами вверх.
Замерла нечисть, перестав голосить, и я видел, как из глазок уходил дурман погони. Тварь начинала соображать.
Поздно!
– Попался! – шепнул я одними губами и, дотянувшись до столбового кольца, одним махом обрезал веревку-поводок псины.
Битва была недолгой.
Дрекавак, застигнутый врасплох, был не в силах даже сбежать, а против ненавистной собаки так вообще впал в ступор. Кажется, он особо не сопротивлялся, когда разъяренный пес рвал уродливое тело в клочья, разбрасывая по двору ошметки плоти и черной жижи, меньше всего похожей на кровь.
Кобель долго, с искренней ненавистью терзал то, что еще недавно было жуткой нечистью. Я не мешал. Встал, отряхнулся, поднял выроненный при падении посох.
– Это была самая безумная затея, что я от тебя видел, ведун! – глухо проворчал череп, перекошенно болтаясь на верхушке палки.
– Но ведь сладилось! – хмыкнул я и поморщился, чувствуя, как в прорехи кожушка постепенно прокрадывается мороз, неприятно прощупывая разгоряченное еще от бега тело.
Горын ничего не ответил.
Я от беды подальше обошел увлеченную расправой собаку большим кругом и, отворив калитку, вышел на улицу. Набрал полную грудь воздуха и закричал что есть мочи:
– Больше вам ничего не грозит! – Прислушался к напряженной тишине, прерываемой только утробным рыком полкана, и добавил уже тише: – Собак заведите с избытком: дело полезное.
Мне удалось забыться коротким сном
