в том самом, примеченном от леса амбаре, а уже затемно, за час до рассвета, я двинулся в путь.
Как я и подозревал, никто из жителей так и не вышел. Но оно и понятно: коли представить, чего они наслушались в эту ночь, какие дикие вопли и шум творились там, в темноте… Я бы на их месте еще с неделю на печи прятался под тремя шкурами.
Может, оно и лучше так.
Когда деревенька уже пропала из виду, спрятавшись за очередным поворотом дороги, Горын спросил меня:
– Неждан, там, возле леса… опять было?
Я кивнул.
– Лихо?
Я отрицательно помотал головой.
– Значит…
Вновь мой скупой кивок.
Череп проскрежетал челюстью так, будто бы по-старчески жевал губами.
– То, что мы оставили там, на острове Кощея, ведун, – он говорил глухо, медленно, тщательно подбирая слова, – часть тебя. И внутри теперь чего-то не хватает. Как в кувшине. Есть малеха на донышке, а так – пусто, гулко.
Меня неприятно резануло такое знакомое сравнение Горына с моими давешними чувствами. Я поморщился.
– Ты чего сказать-то хочешь, костяная голова?
– А то, – череп, против ожиданий, даже не думал обижаться, – что боюсь я загадать, чем тот сосуд заполнится.
Шустро перепрыгнув через колею и поудобнее перехватив короб, болтавшийся теперь за спиной и служивший мне заплатой для кафтана, я пожал плечами.
– Коль такие добрые люди… и нелюди… со мной будут, как ты да Лада, то заполнится он светлой радостью и покоем…
– Не язви, родное сердце! – неожиданно оборвал меня Горын. – А коли кровь твоя взыграет, а? Кем станешь тогда, ведун?
Я остановился, долго смотрел в светлеющее небо.
– Как там Баюн говорил? – Я весело потряс посох, заставив своего спутника зайтись глухим бряцаньем. – Лиходей! Буду тогда лиходеем, Горын! А что, мне нравится!
Ничего не ответил череп. Только смотрел на меня своими волшебными глазами-огоньками. Внимательно смотрел и… печально, что ли.
Скоро весна.
Овинник
Спи, моя птаха, спи, утро придет не скоро,
Меркнут в горах огни, солнце за косогором
Спряталось, утра ждет.
Спи, моя пташка, сладко.
Время идти вперед будет,
но только завтра…
«Крылатая колыбельная», WaveWind
А в родном капище будто ничего не изменилось.
Словно только вчера я шагнул отсюда на дорогу, не зная, что ждет меня впереди, какой мир встретит молодого ведуна. Не ведая, что уготовано мне, какие встречи, какие беды. И вот теперь я снова здесь, на окраине с детства знакомого селения. И кажется мне, что, пока для меня прошла целая жизнь, целая вечность, здесь все эти годы застыли в одном кратком миге. Разве что деревья стали выше… или чудится.
В воздухе уже который день стоял дивный терпкий аромат весны. Влажная земля, впитавшая в себя щедрую влагу талых снегов, дышала, парила. И вроде леса еще были голыми, поля полны жухлыми, павшими травами, а от внезапно налетавшего холодного ветра приходилось кутаться в кожушок, но в воздухе уже было что-то оживающее. И невольно я чувствовал это воскрешение природы, пока невидимое, неощутимое, но явное.
Поправив веревку с котомкой – жест скорее от волнения, нежели от необходимости, – я перешагнул невидимую границу между «здесь» и «там». Между огромным миром настоящего и маленьким островком детства и юности.
И оказался – здесь.
Я не спеша шел по знакомым улочкам, с теплым щемящим чувством разглядывая приземистые покосившиеся избушки-землянки, истоптанные тьмой ног тропинки, зеленые летом, а нынче раскисшие от грязи поляны, где строгие наставники мучили нас нудными поучениями… Сколько раз я мысленно благодарил их потом за науку, чудом выходя невредимым из, казалось, гибельной ситуации. Впрок, ох впрок пошли учения.
Мимо меня деловито сновали юркие отроки, буйные и резкие в действиях юноши и уже почти взрослые ведуны, которые вот-вот отправятся в мир вершить свое ремесло.
На меня мало обращали внимания: так, лишь мазнут взглядом и дальше спешат. Подумаешь, вернулся какой-то ведун в капище. Может, за советом пришел, а может, и остаться. Не было запрета у нашего брата на поступки, на решения. Делай как знаешь, а там уже пусть внутренний голос тебе подскажет, верно ли ты порешил аль нет. Помнится, в минуты благого расположения духа сказывали наставники байки про соплеменников. Мол, разное бывало. Шел ведун в мир Быль с Небылью мирить, а все не ладится. И ведь в учении был прилежный, и навыком владел, а не идет дело, хоть ты тресни! Не его. И коль не сгинул, то селился в каком остроге иль деревушке да и коротал там век в благости. Помогал местным да мелочь нечистую гонял. Иной же ведун решает, что жить будет чинно, размеренно, ни к чему ему эта беготня по стылым болотам. И девку себе вроде присмотрел, и хату сложил, и хозяйством завелся. Живи, радуйся. А покоя нет. Будто волка дикого на цепь посадили. Выходит по ночам на двор, не боясь ни нечисти гулящей, ни сглаза. В темноту смотрит. И чудится ему, как зовет его дорога. Там твой мир, там, дурачок!
Много разных былин баяли наставники, потом хмыкали в бороду и дальше ведунскую науку давай толковать. И ясно становилось, что не нужны запреты нам, не нужны устои, потому как для каждого своя тропинка. И конец каждому свой.
– Эко меня в мысли тяжкие закинуло, – пробормотал я, выныривая из дум и понимая, что уже довольно давно просто бесцельно брожу по селению. Да так давно, что, кажется, примелькался. Вон молодчики у идолов шепчутся, кивают на меня. Да и крепкий, незнакомый мне наставник нахмурил брови, покашливает в увесистый кулак. Приметили, выходит.
Да и башка эта костяная на посохе ведунском. Наш брат хоть и не славен суевериями, а все же нести к дому родному чужого мертвяка – так себе задумка.
Еще загодя, до приближения к капищу, я было намекнул Горыну про то, что хорошо бы если уж совсем не схорониться в ближайших кустах до поры, то хотя бы перевисеть на поясе, на что получил длинную гневную речь. Меня в хвост и в гриву отчитали об уважении к друзьям или хотя бы соратникам, с которыми некий неблагодарный ведун, не будем тыкать в него, между прочим, не одну беду прошел и даже спас красную девицу из лап Кощея. Прошлись по моему чувству братства, долга и под конец припечатали отчего-то неуважением к
