по ладошке.
– Уйду, дед! Что-то кумекай, иначе как есть уйду! Найду другой овин. Вон в округе сколько сел да деревень. И не чета вашему капищу! Там сытно, там уважение будет. Там…
– Девки, – не удержавшись, вставил я. Овинник вздрогнул и резко развернулся. В то, что он меня не заметил или не почуял, я не поверил ни на мгновение, а потому, скорее всего, маленький склочник просто показательно не обращал на меня внимания. Не того полета птица, мол, чтоб раскланиваться.
– И девки! – нехотя согласился овинник, понизив тон. Немного сбитый с толку, он пробормотал что-то себе под сплюснутый нос. После вновь обернулся к Баяну и добавил чуть спокойней: – Ты думай, дед, как быть. Уйду ведь!
– Сделаю все, что в моих силах! – Старик прижал руку к груди и учтиво поклонился.
Явно польщенный таким обхождением, овинник буркнул что-то вроде «то-то же» и, недобро зыркнув на меня, растворился в воздухе. Как не было.
Баян с извинением развел руками. Увы, мол, приходится иногда заниматься хозяйством.
– Ничего. – Он прошел обратно к своей скамье, шаркая ногами и охая. И показалось мне впервые за все десятки лет знакомства со стариком, что все это деланое, напускное. – Поворчит и отойдет. Овинники – они ж гонористые да смурные для виду больше. Но дело свое знают. Редко когда решится этот небыльник уйти или, того хуже, овин спалить. Хотя могут. Могут.
Мельком глянув на меня и поняв, что невольно перешел на монотонный говор наставлений юнцам, Ведающий виновато хмыкнул:
– Да-да. О другом мы. Так вот. Стали мы воспитывать найденышей, детей Обряда нашего. Каждый у себя. Часто связь меж собой мы держали, когда соколом вестовым, а когда и наведывались друг к другу. Чтобы опытом да знанием делиться, как обучение проходит, как дар Небыли проявляется. – Старик пожевал губами, огладил длинную седую бороду. Собирался с мыслями. – Ладно все шло. Росли дети, постигали науку ведунскую. А там, как смышленее стали да проворнее, так и умения дивные пошли. Поначалу чудно было, жутко, непросто. У Щаслава двойня та чуть все капище не пожгла. Хорошо хоть, не пострадал никто. Насилу тогда уговорил Щаслав не гнать пройдох-отроков вон из селения. Ведь не объяснишь, не втолкуешь прочим ведунам, что не от злого умысла то случилось. Но помаленьку учились в ладу со своими навыками жить дети Обряда, развивать их. Крепло и росло наше орудие от неведомой беды. Копили силы все дети…
Баян замолчал. Уставился в пол, будто искал там что-то заветное, драгоценное. Искал и не мог найти. И вдруг метнул в меня горестный взгляд, словно нож бросил. И тут же отвел.
– Нет, не все, – хриплым, незнакомым мне голосом проговорил наставник. – Кроме тебя, Неждан. Не было в тебе от Обряда ничего, ни капельки. Обычный ребенок. И ведь рос прилежным отроком, ведунские тайны постигал так, что учителя нарадоваться не могли, но… но каждый раз, глядя на тебя, мой мальчик, я видел пустоцвет. Сухая ветка на плодоносящем дереве. Сокрушался я поначалу, да потом и примирился. И то верно: не ждали тебя от Обряда, вот и не досталось от Небыли ничего. Чего уже волосы на голове драть? И решил я, что ведуном хорошим в мир тебя отправлю… И отправил.
Я смотрел на понурившегося, сгорбленного больше обычного старика, внутри меня оседали последние его слова. Горькие, обидные, неизбежные. И мне было… все равно. Никак мне было. И хоть на этот раз внутри меня не разрасталась та страшная гулкая пустота, но я чувствовал ее присутствие.
Да и что говорить, прав был Баян. Ну не получилось если из лишнего ребенка орудия грозного, стрелы в колчане Обряда для защиты Руси Сказочной, так что уж теперь? Человека хорошего вырастить – тоже дело непростое! И что не рассказал он мне ничего, тоже верно. Да и что бы открыл старый наставник молодому ведуну? Ты, мол, чарка пустая, огрызок от замысла, кривой гвоздь. Помогло бы это мне? Ни капли. Только поломало-покорежило. Не таил Баян от меня тайны, потому как и тайны никакой не было. Не мог же знать, предположить Ведающий, что пустое яйцо через много лет треснет, явив на свет… Кого?
Я и сам не знал.
Углубившись в свои размышления, я не сразу понял, что старик смотрит на меня. Ласково, заботливо.
– А как ты вернулся, как вошел в землянку, да еще и такой… – Старик сделал неопределенный жест рукой, показывая на меня. – Я сразу все и понял. Что проступила в тебе сила. И, сдается мне, про задумку нашу давнюю тебе кто-то учтиво нашептал. Имея, видать, для этого корысть. Но теперь, как глянул на тебя такого, страшная мысль закрадывается в мою голову. И от мысли той сердце дрожит листом осенним…
Баян чуть подался вперед, переходя на хриплый шепот:
– Не хочу верить в то, но и не верить теперь не могу. А что, если… – Он шумно сглотнул, и я вдруг понял, что великий и могучий всезнающий Баян боится. Боится искренне и люто. – Что, если ты не был лишним?
Он бегло оглянулся, словно высматривал за слюдой оконца невидимых соглядатаев, и подался еще ближе, так что я чувствовал лицом его жаркое дыхание.
– Что, если… она… – он перешел почти на шипящий свист, – так и задумывала? Обманула доверчивых ведунов, вложила-добавила в Обряд что-то свое, что-то потаенное. Тебя. И тогда боюсь я даже помыслить, а не на своих ли руках мы и принесли ту самую беду в родные земли…
* * *
Покинул я капище в тот же день, не оставшись на ночлег.
Слишком многое ворочалось во мне, слишком многое тревожило, чтобы задерживаться.
Я так и не сказал ни слова старому Баяну. Лишь поклонился низко и, все же не сдержавшись, припал на колено, прильнул лбом, очельем ведунским схваченным, к руке наставника. И почувствовал, как сверху на мою голову легла сухая теплая ладонь. И в тот момент отступила на миг и гулкая пустота, и сокрытая до поры в глубинах тень Лиха, освобождая место давно забытому детскому чувству покоя.
А потом я поднялся и спешно вышел из землянки.
Уходил я, ни с кем не прощаясь, не кивнув никому, не справившись о том, где наставник Стоян, не заглянув на дорожку к хромому Вячко. Чувствовал: не могу.
Когда ранние весенние сумерки уже опустились на землю, а родное капище осталось далеко позади, спрятавшись за двумя поворотами дороги, вдруг подал голос позабытый всеми Горын:
– Делать что будем, родное сердце?
Я пожал плечами. А что было отвечать?
– Не знаю, – погодя все
