тайный лаз в заборе, где-то по ту сторону конного двора. Спроворили его для своих личных нужд несколько конюхов, держали в величайшем секрете от всех фабричных. Фадейкину посчастливилось узнать о нем случайно: не успел вместе с приятелем-конюхом к установленному часу в проходную. Тот сперва взял с Фадейкина самую страшную клятву, обещал в случае чего самолично вынуть из Фадейкина душу, буде хоть кому-нибудь разболтает про этот лаз. А то пронюхают в конторе, и пиши пропало. Лаз уничтожат, кого поймают, оштрафуют, заставят за свой счет оплатить расходы на ремонт забора. И самое главное, тогда уже упаси тебя господь опоздать: штраф, штраф, штраф и еще на закуску нудные, душу выматывающие собеседования с начальством о том, какой это грех – обманывать хозяина, который и кормит тебя, и крышу тебе, подлецу этакому, дает над головой. Хорошо еще, если этими наставлениями займется сторож какой-нибудь или даже, на худой конец, Африканов. А вдруг попадешься в руки хожалому Иринею Крысину! Тогда пиши пропало. Заговорит до потери сознания. И говори спасибо, если удастся откупиться от него двугривенным…
Решили лазом тем пользоваться только в самом наикрайнейшем случае. Например, придется вдруг удирать от полиции. Фадейкин, услышав о такой романтической возможности, прямо расцвел от удовольствия.
А Антошин понял, что к следующей встрече надо ему постараться припомнить все, что он когда-нибудь читал или слышал о правилах и технике конспирации. И о том, как вести себя на допросах, когда арестуют. Он счел своим первейшим долгом предупредить своих новых друзей, что путь, на который они вступают, неминуемо, раньше или позже, приведет и в тюрьму, а может быть, и в Сибирь. И что только нужно стараться, чтобы эта неизбежная неприятность всячески отдалялась умелым соблюдением правил, которые уже выработали поколения русских революционеров…
IV
На следующее утро, часу в одиннадцатом, заявился Сашка Терентьев. Антошин сидел во дворе на лавочке, грелся на солнце. Таяло, как в конце марта. В палисадничке, у дощатого, врытого в землю столика, Шурка с ребятами играла в бакалейную лавку. Спрос в лавке был, как и у взрослых, главным образом на керосин, селедку, крупу. Ну и еще на леденцы. Торговля шла бойко и весело.
Сашка торопливо прошел мимо, будто по нужде, буркнул:
– Выдь за ворота!.. Только неприметно… Чтоб Шурка не пронюхала… Понял?
Антошин вышел за ворота. Минуты через две вслед за ним возник Сашка, отвел вниз, по Большой Бронной, за угол, на Сытинский переулок.
– Ну, – сказал он, – докладывай!
На этот раз он, видно, всерьез собирался взять Антошина в ежовые рукавицы.
– О чем? – спросил Антошин.
– Опять двадцать пять!.. О чем!.. О чем!.. О Конопатом, вот о чем!..
– А чего мне о нем докладывать? Не о чем мне докладывать.
– Обратно он никуда не ходил? – съехидничал Сашка.
– Нет, почему же, – сказал Антошин. – Вчера ходил.
– Ага! – взвился Сашка. – Так, так!.. Ходил, значит?..
– Ходил.
– А ты что?
– А я, конечно, за ним следом.
– Это ты правильно сделал!.. Молодец ты у меня!.. Человеком сделаю… А он тебя видел?
– А разве надо было, чтобы он меня видел? – будто бы испугался Антошин. – Я так старался, чтобы он меня не видел, а чтоб я его видел… Я думал, ты мне так велел…
– Верно! – с фальшивым восторгом подбодрил его Сашка. – Ну молодец! Ну молодец! Так я тебе и велел… Ну, значит, пошел ты за ним следом… А он куда?..
– Кто «он»? – спросил Антошин, с головой уходя в клиническое простодушие.
У Сашки от ярости задергалась правая щека, но стал он еще более ласков и улыбчив.
– Ну, Конопатый, конечно… Конопа-а-атый! – Он чуть не рыдал от ярости. – Это когда было?..
– Так тебе на какой вопрос отвечать? – будто бы рассердился Антошин. – То одно спрашиваешь, то другое… Идиёт какой-то!
– Да ты хоть понятие имеешь, что такое значит слово «идиёт», деревня ты неумытая!.. – Сашка уже и руку сжал в кулак, но сдержался.
– Та-ак! – еще больше рассердился Антошин. – Уже получается третий вопрос!.. Ты меня, Сашка, с толку не сбивай… Дай я тебе сначала на один вопрос отвечу, потом на другой, а уж напоследок объясню, что такое значит слово «идиёт», раз оно тебе непонятное слово… Значит, так. Вышел Конопатый из дому после обеда. Ну, еще, словом, не стемнело… То есть уже не совсем было светло, но и темноты настоящей тоже вроде еще не наблюдалось… Та-а-ак… Это я тебе на один вопрос ответил… Теперь, спрашиваешь, куда он пошел. Отвечаю: пошел он на Страстную площадь… Теперь отвечаю, почему ты идиёт…
– В какую он сторону пошел? – перебил его Сашка. – И говори короче! А то у меня от твоего бреха голова кругом идет…
– Ну, раз я брешу, – счел Антошин необходимым обидеться, – тогда я пошел.
– Да ладно, ладно, не брешешь ты… Это так просто, к слову пришлось… В какую сторону он пошел?
– Ни в какую он сторону ни пошел, – сокрушенно заявил Антошин.
– То есть как это так, ни в какую сторону? – опешил Сашка.
– Он не в сторону пошел, а в конку. Влез в конку и поехал.
– Тьфу, черт! Вспотел даже я с тобой! – провел Сашка тыльной стороной ладони по действительно вспотевшему лбу. – Конка-то в какую-нибудь сторону пошла? Или она так на месте и осталась?
– Нет, ты что?.. Ты меня за дурака какого считаешь? – совсем рассердился Антошин. – Разве конки на месте стоят? Она, конечно, пошла… Чего ей на месте стоять?.. Пошла, конечно… Смешно даже вопросы задаешь, как маленький! Московский житель, а у меня, деревенского, спрашиваешь, пошла ли конка… А чего конке стоять? Конечно, пошла…
Он только сейчас по-настоящему понял, какое наслаждение получал Иосиф Швейк, разговаривая с сыщиком Бретшнейдером.
– Я тебя не спрашиваю, пошла конка или на месте стояла… Я тебя спрашиваю, в какую сторону пошла…
Ты понимаешь, в ка-ку-ю сто-ро-ну?.. Понятен тебе вопрос?
– Нет, – сказал Антошин и горестно покачал головой, – ты нонче какой-то тронутый… С перепою, наверно… Кричишь, орешь… Ты со мной деликатней, а то плюну и уйду. Я у тебя не нанятый, а по доброй воле… Не хочешь… не надо…
– Я тебя спрашиваю…
– Знаю, знаю… Ну, налево которая, в ту сторону… К Смоленскому вокзалу…
– Ну а ты?
– Чего я? Ты понятней спрашивай… А то сам спрашиваешь непонятно, а потом сам же на меня кричишь.
– Ты что сделал?
– Вот так бы и спросил! – поощрил Антошин дрожавшего от бешенства Сашку. – Теперь ты понятно спрашиваешь… Отвечаю: пошел, конечно, домой… Я бы, может, и погулял маленько, но было зябко, я и пошел домой.
– А
