галстук продолжал качаться, как маятник, проходил сквозь руку и возвращался обратно.
Аверин заставил себя встать; сделал четыре шага, пока не уперся в стену, развернулся, пошел назад и, дойдя до кровати, замер. Простоял несколько секунд, как бы прислушиваясь, потом выхватил из-под подушки галстук, бросил его себе под ноги и стал топтать с какой-то животной яростью; при этом он видел себя со стороны, точно как во сне, и сознавал невероятность того, что делает.
Он быстро утомился, но еще немало времени провел на ногах — метался по комнате и колотил по мягкой обивке двери, уверенный, что по другую ее сторону кто-то стоит. Но тот, кто был в коридоре, так и не дал о себе знать. Аверин прилег, но смутное ощущение необходимости что-то сделать не оставляло его — казалось, стоит найти хотя бы один верный шаг, и все придет в норму. Даже забывшись дремотой, он не прекратил своих мучительных поисков, впрочем, пришедшее к нему, но незапомнившееся новое сновидение было короче мгновения.
— Подъем — штанишки одеём! — заверещал карлик, тряся будильником и направляя Аверину в лицо свет фонаря.
Аверин, преодолевая слабость, сел.
— Одеём штанишки-то? — сказал Семен уже спокойно; через плечо у него были перекинуты брюки и пиджак Аверина.
Аверин кивнул. Он был заторможен, будто его в самом деле окружал вязкий жидкий хрусталь.
Семен терпеливо дождался, пока он наденет брюки, потом, брезгливо морщась, вынул из кармана курточки и бросил ему носки. Аверин опять сел и, прежде чем натянуть их, долго разглядывал потертое на ступнях.
— На одевание, умывание, оправку полчаса, — напомнил Семен. — Чего молчишь-то? Вчера был такой разговорчивый...
Не отвечая, Аверин поднял с пола рубашку и, чтобы заправить ее, снова расстегнул брюки. Вдел руки в рукава, покончил со всеми пуговицами, надел пиджак.
— Галстук не забудь, — сказал Семен.
Аверин замер на месте. Карлик дробно рассмеялся, перевел пятно света с лица Аверина на скомканный на полу галстук и ловко поддел его ногой. Галстук, разворачиваясь, подлетел вверх, шлепнулся на грудь Аверину и повис, зацепившись за лацкан пиджака.
— Вратарь — экстра... — проговорил Семен, отступая к двери.
Чутье не подвело карлика. Он успел выскочить в коридор и погасил фонарик прежде, чем Аверин, издав ни на что не похожий горловой звук, прыгнул в его сторону.
— Ну, чистый барс! — сказал Семен.
Аверин, ослепленный темнотой, бросится на голос, проскочил открытую дверь и ударится всем телом о стену.
— Нет, не барс! — словно подумав, продолжил Семен разочарованно. — Не барс, а козел. Да, козел!
Аверин снова прыгнул. На этот раз он налетел на какой-то угол и упал, но, падая, поймал-таки мерзкого карлика за руку, с грохотом повалит и вцепился ему в горло.
Неестественно гладкое горло запружинило под пальцами. Семен не сопротивлялся, вообще не двигался. Еще ничего не понимая, Аверин ослабил хватку, придержал карлика левой, а правой, сжатой в кулак, ткнул в лицо. Раздался сухой треск, голова Семена от несильного удара резко, словно сломалась шея, свернулась набок. Аверин отпустит его горло и осторожно провел по скользкой неживой коже вверх, к подбородку. За кадыком пальцы провалились в пустоту. Он отдернул руку и прямо перед собой — не осознавая, что темнота отступила, — увидел освежеванную голову, задохнулся от ужаса и оттолкнул ее. Голова оторвалась от тела и, блестя оскаленным, без губ, ртом, с деревянным стуком покатилась по полу.
Аверин попятился, вжался в стену, будто хотел спрятаться, слившись с ней. Умом понимал: обезображенный труп — это только муляж, — но все равно дрожал всеми внутренностями, почти терял сознание. Сквозь застилавшую глаза желтую пелену он увидел в глубине коридора две фигуры: большую, яйцеподобную, стоявшую неподвижно, и другую, вполовину меньше первой, вертлявую.
— По-моему, он вступил в противоестественную связь с человеком в разрезе и посредством копуляции поломал его, — сказал Семен, поигрывая фонариком. — А это, между прочим, ценнейшее медицинское пособие. Будет ему за сие усекновение, как ты полагаешь, Диплодок Иваныч?
— Полагаешь, — отвечал Диплодок Иваныч.
— И я того же мнения. Пошли, а то кашу пропустим.
— Каша, — улыбнулся Диплодок Иваныч.
Они двинулись к лестнице. На ходу Семен обернулся:
— Я тебя, замполит, предупреждал и опять предупреждаю: не плюй в колодец и знай свое место. А сейчас поторопись: до каши тебе еще надо умыться и просраться.
— Просраться, — подтвердил Диплодок Иваныч.
За углом щелкнул выключатель. Аверин остался один — опять в кромешной тьме. Касаясь спиной стены, он стал отодвигаться от обезглавленного муляжа, но попал в дверной проем, потерял равновесие, прикоснулся к чему-то влажному и холодному, выскочил на середину коридора и несколько раз ударился об какие-то углы, прежде чем оказался на лестнице. Здесь, нащупывая в темноте ногой ступеньки, обнаружил, что не надел ботинки. Пришлось возвращаться.
Он нашел ботинки и вышел в коридор — в последний момент испугался, что его опять захлопнут в комнате. Сел на пол, чтобы завязать шнурки — на ощупь они состояли из одних узелков, — и вдруг ослабел; ладони покрылись потом, подкатила тошнота.
Рядом что-то шевельнулось, может быть, повеяло сквозняком, но этого хватило, чтобы сорвать его с места. Он побежал, наступая на концы шнурков, чудом удерживаясь на ногах; скатился по лестнице, разбил колено, но рванулся дальше, мимо светлого прямоугольника двери вохромеевской комнаты, и влетел во что-то мягкое, упругое; отскочил, поняв, что это Диплодок Иваныч, прижался к решетке и затрясся в крике:
— Что?! Что вы хотите от меня?! Зачем?! Ну что я вам сделал... что? За что мне это?! Жить не даете, умереть не даете... Сволочи! Дерьмо! Сволочи, сволочи!.. — Аверин согнулся пополам, его вырвало. — Сволочи... сволочи! — продолжал он хрипеть между спазмами. — Отпустите, прошу вас... ну, что я вам? Я не виноват... ни в чем. За что мне мучения... Издеваетесь... за что? По-человечески нельзя... Нельзя? Отпустите... плохо мне... я ничего вам не сделал...
Постепенно он затих. Мимо проскакал Еврипид с бачком.
— Сволочи, — сказал Диплодок Иваныч.
— Миски мыты? — донесся из комнаты голос Вохромеева.
— Мыты, — ответил голос Семена. — А вот некоторые не умылись, не оправились и, наоборот даже, напакостили в коридоре, а все туда же — стоят и свою порцию ждут.
— Не твоего ума дело, — оборвал его сторож. — Или — нет, и твоего тоже. Бери тряпку и подотри за ним. Ать-два!
Повисла
