пропускал ее под связанными за спиной руками и перекидывал на лодыжки. Крепко опутав до того свободные ноги Аверина, он отошел на шаг с видом скульптора, только что закончившего изваяние, постоял, задумчиво теребя перья над ушами, и лишь затем бросил свободный конец веревки Диплодоку Иванычу. Тот зажал веревку в кулаке и полез наверх.
— Готов? — спросил Семен, задрав голову.
— Готов, — ответил Диплодок Иваныч.
— Давай! — Семен взмахнул рукой, будто Диплодок Иваныч мог его видеть. — Сейчас, замполит, вознесешься...
Диплодок Иваныч принялся выбирать веревку, и Аверин закачался в воздухе вниз головой. В следующее мгновение мощный рывок выдернул его наверх. Диплодок Иваныч дождался, пока Семен одолеет лестницу, и тем же манером, что и в лесу, взвалил Аверина себе на плечо.
Они прошли по настилу и спустились во внутренний дворик; здесь уже установились темные сумерки. Семен шмыгнул за перегородку, проход в которой закрывала тряпка, прихваченная гвоздями, а Диплодок Иваныч затоптался на месте, словно не знал, как поступить.
Аверин свисал с его плеча, как приготовленная к закланию овца. Он испытывал неприятное ощущение от прилившей к голове крови, но пока это было терпимо, и он терпел — просто терпел, и все, не дожидаясь, что станет лучше.
Совсем стемнело. Из-за перегородки доносился шум, слышались неразборчивые голоса, сквозь щели просачивался свет. Всякий раз, когда различался голос Вохромеева, Диплодок Иваныч вскидывался и начинал шумно тянуть носом, но ничего не происходило, и он успокаивался и снова застывал на месте.
Наконец тряпка сдвинулась, в образовавшееся отверстие просунулась голова Семена и жизнерадостно закричала:
— Эй, Диплодок, иди сюда, тебя кушать зовут! А этого брось пока... Да, не на пол, не на пол, не на пол! Вон, на стружки!
— Стружки, — сказал Диплодок Иваныч и стряхнул Аверина с плеча.
Аверин завозился, подполз, извиваясь на животе, к стене и после нескольких безуспешных попыток сесть привалился к ней боком. Влажная штукатурка холодила затылок. Он не чувствовал ни рук, ни ног, ничего не видел — если не считать размытых туманом блесток, обозначивших щели в перегородке.
— Миски мыты? — спросил за перегородкой Вохромеев.
— Мыты, мыты, — ответил Семен.
— А вот я тебе в самую грязную положу... Пожалуйте кашу, Диплодок Иваныч!
— Иваныч!..
За перегородкой замолчали. «Едят... — подумал .Аверин. — И я мог быть с ними. Почему я здесь, а не там?.. Ну да, я хотел уйти, меня не пускали... Так ведь и нельзя было уйти. Некуда. Я бы погиб, сгинул, если бы ушел. Все залило. В городе спасательные работы. А мне бы никто не помог... Жена к матери, наверное, уехала. Или нет — не бросит тещу одну, а тещу к матери нельзя, глотки друг другу перегрызут. Все равно дура, если к матери не уехала. Сыну в сырости нельзя, приступ обеспечен, нельзя ему не дома, а их, если эвакуируют, в бараке поселят каком-нибудь. Идиотка, дура!»
Ему вдруг показалось, что он нашел виновницу своего нынешнего положения. Если бы он мог надеяться на жену, то он никогда бы не повел себя так с Вохромеевым. Пересидел бы здесь спокойно, переждал... «В том-то и дело, что жена мамочку свою не бросит, будет сыном рисковать, а не бросит. Дура, дура набитая! Все напортила... Теперь Вохромеев ему не простит. Да еще и Семен — гад, провокатор! Убить его, удушить! Только бы освободить руки! Руки, руки, руки... Руки!.. Где руки?!»
Он застонал, в ужасе пытаясь вспомнить, когда в последний раз ощущал свои руки: у него не было рук, его лишили рук! Тело выгнулось, и какое-то мгновение он касался лишь пятками пола и теменем стены; потом рухнул, корчась. Протяжный жалобный звук рвался из его горла и на выходе терял звонкость, становился глухим, похожим на мычание. Каким-то чудом он услышал голос Вохромеева:
— Рис был теплый, и чай сегодня горячий.
Вспухая до невероятных размеров, растягивая, раздвигая на стыках черепные кости, в голове Аверина заворочалась какая-то важная мысль. Но не успел он осознать ее, как его рот взорвался словами. О! Аверин мог поручиться, что не сам произносит их. Он сразу оказался как бы в стороне и с удивлением наблюдал за существом, которое катается по полу, занозя страшное лицо о стружки, и кричит. кричит...
— Руки! Мои руки! — кричало существо. — У меня нет рук!
Перегорела дрожала над ним серебряными блестками. В злом перевернутом мире она походила на поставленную на попа небесную твердь. Лишь когда существо выдохлось — перестало выгибаться и затихло, негромко постанывая, — тряпка откинулась и над существом склонились четверо; двое держали свечи. Аверин, глядевший со стороны, неожиданно увидел, что они, такие разные, на самом деле выглядят на одно лицо. Но он не дал этой мысли развиться — его занимало куда более важное — есть у него руки или нет, потому что он был не только Авериным, но и этим лежащим на полу странным существом. И он сказал:
— Мне по нужде... Развяжите руки...
Он хитрил: станут развязывать — значит, руки есть.
— Давай в штаны! — заржал Семен,
Но Вохромеев разрешительно кивнул, и карлик побежал за ножом, Вернувшись, он перекатил существо на живот и разрезал веревку. В ту же секунду, когда Аверин понял, что хитрость удалась, случилось то, чего он меньше всего ожидал: существо, которым он был и не был одновременно, ощутило руки и в каком-то невероятном прыжке из лежачего положения со связанными ногами бросилось на карлика и нашло его горло.
Что-то хрустнуло под пальцами Аверина, и с этого мига он опять целиком совпал со странным существом. Семен осел на пол, а он побежал, забыв о спутанных ногах, и повалился в полный рост. На спину ему навалилось что-то тяжелое, завернуло руки за спину.
— А вот я тебя тройным морским, — сказал Вохромеев. — Семка, шприц Еврипидов давай!
Семен попытался встать на четвереньки, но схватился за горло и снова растянулся на полу.
— Еврипид, мать твою! — крикнул Вохромеев.
Еврипид унесся вскачь и тотчас вернулся.
— Диплодок Иваныч, придержи его покрепче, чтобы не дернулся, а то иглу погну, — сказал успокоившийся Вохромеев.
Аверин не почувствовал укола. Он лежал смирно и думал, как жаль, что у него снова отобрали руки. И еще: что сегодня похоже на вчера, вчера на позавчера, а завтра будет как сегодня — и так навсегда. Неожиданная разгадка чудилась во всем этом.
