Эрнест, ты часом не начал курить что-нибудь забористое?
— Ты же знаешь, я не курю.
— Да ну?
— По-моему, это ужасная привычка.
— Ты хочешь, чтобы я в это поверила?
— Но это правда. Я не курю. Никогда не курил.
— И что же именно, по твоим словам, ты не куришь, Эрнест?
— Как вообще можно ответить на такой вопрос?
— Может, ты это в печенье запекаешь?
— Это? Что именно — это?
— Ты и правда так наивен, как притворяешься, Эрнест?
— Я не наивен, просто запутался. Из-за тебя я всегда путаюсь.
— Ты и вправду так говоришь людям о своей матери — что я неизменно привожу тебя в замешательство?
— Пожалуйста, отдай мне картофелечистку.
— При всей своей наивности ты ещё, чего доброго, себе навредишь.
— Картофелечистками люди себе не вредят.
— Такова твоя позиция, Эрнест?
— Это не позиция. Это истина.
— Как любопытно, что ты говоришь именно так. Очень показательно.
— Показательно в каком смысле?
— А как насчёт грибов?
— Грибов? Грибами люди себе тоже не вредят. Как я вообще могу навредить себе грибом?
— Какие экзотические грибы ты недавно употреблял?
— Я вообще-то не очень люблю грибы, мама.
— Ты знаешь, что такое кактусовая кнопка, Эрнест?
— Полагаю, это то, чем застёгивают кактусовую рубашку.
— Мескалин, Эрнест. Те, кто поддаётся примитивным формам музыки, рано или поздно теряются в подобных вещах, вроде мескалина.
— Если ты не отдашь мне картофелечистку, я дочищу картошку острым ножом. И если отрежу себе палец, это будет не моя вина.
— Эрнест, ты понимаешь, откуда в тебе этот гнев?
— Я не злюсь. Я просто голоден.
— Твой отец передал тебе свой гнев.
— Я никогда не знал своего отца.
— Он был красив, но невежественен. Ему казалось, что он сможет меня приручить. Когда я отказалась уходить из университета и валяться в невежестве вместе с ним, он не смог вынести жизни тенью при моём свете.
— Что это вообще значит — «тенью при моём свете»?
— Если бы ты продолжил образование, ты бы понимал такие вещи. Вот твоя картофелечистка.
— Господи, чудо.
— Эрнест, нет никакого смысла обращаться к Богу. Это всё равно что беседовать с камнем.
— Очень знакомое чувство, — сказал Эрни, снова принимаясь за картошку.
— Я лишь прошу, чтобы ты держал свои странные экологические взгляды при себе и больше не ставил меня в неловкое положение в обществе. Кстати, тебе стоило бы есть меньше картофеля и больше постного белка.
Несмотря на Бритту, Эрни прекрасно понимал свою страсть к природе и свою тревогу за неё, а также почему выражает это как активист. Но он не мог объяснить своей одержимости романами о героях, страдающих амнезией или стиранием памяти посредством промывания мозгов. Сотни таких историй он прочитал с заворожённым интересом. Профессиональный книжный скаут время от времени разыскивал для него несколько из этих сотен однотипных романов, давно вышедших из печати, и Эрни тут же с жадностью их проглатывал. Лучшие книги он перечитывал по три-четыре раза. Его коллекция фильмов на ту же тему вдохновляла его на повторные, а порой и навязчивые просмотры.
И вот во вторник вечером, прежде чем кто-либо узнал, что Эрни впал в кому (потому что в кому он ещё не впал), он сидел у себя в кабинете в кресле, обитом бело-коричневой коровьей шкурой, с подголовником из отполированного бычьего рога. Две стены оживляли картины Джеймса Бамы с ковбоями и лошадьми, когда-то украшавшие обложки книг в карманной формате знаменитых авторов вестернов, а на двух других висели гитары, украшенные изысканными инкрустациями из экзотических пород дерева. В этом просторном кабинете не было письменного стола, зато стояло наготове пианино. Ещё три кресла были накрыты яркими пледами Pendleton, подходившими к навахскому ковру.
Иногда Эрни писал здесь песни, сначала сочиняя слова, а потом подбирая мелодию на Steinway. Совсем недавно он закончил песню «В аптеке Walgreens нет лекарства от любви». Сейчас же он с головой ушёл в роман о стрелке времён девятнадцатого века — про овцеводов против скотоводов. Это издание содержало оригинальный текст; Эрни отказывался покупать переработанные версии, превращённые в бессмыслицу агрессивными «ридерами чувствительности» и изданные в расчёте на полуграмотные толпы, чтобы те, возможно, это прочли вместо того, чтобы сжигать — символически или буквально.
Хорошие вестерны казались Эрни чрезвычайно увлекательными, хотя персонажи с амнезией или в состоянии фуги в этом жанре встречались редко. Самым близким аналогом подобного героя в нынешнем романе оказалась сельская учительница, забывчивая от природы, но меткая с шестизарядным револьвером.
Дочитав последнюю страницу, удовлетворённо вздохнув и увидев, что уже 6:10 вечера, Эрни неторопливо направился на кухню, вполне резонно рассчитывая разогреть тарелку домашнего овощного супа и сделать себе горячий сэндвич с сыром. В конце концов, он ведь не впервые собирался приготовить ужин. За плечами у него было почти два десятилетия кулинарных успехов, и у него были все основания полагать, что и на этот раз он сумеет себя накормить.
Но не тут-то было.
Дверь между коридором и кухней была снабжена круглым окошком в корабельном стиле и свободно качалась на осевых петлях, как дверь в ресторанную кухню. По своей привычке Эрни быстро переступил через ровный порог, позволив двери самой изменить инерцию и пойти на обратную дугу, чтобы закрыться. Он успел сделать в комнате всего два шага, прежде чем необычный запах остановил его так же резко, как если бы он налетел на стеклянную стену.
У художников самых разных направлений обоняние развито необыкновенно тонко, и они остро реагируют даже на едва заметные запахи, которых большинство людей не улавливает вовсе или замечает лишь мимоходом. Писатели, авторы песен и музыканты в этом смысле особенно одарены, актёры, танцовщики и живописцы — не настолько, а меньше всех кинорежиссёры, мимы и те, кто делает зверюшек из оригами. Но абсолютными чемпионами по чувствительности к запахам являются скульпторы; почему именно так, никто не знает, хотя этой теме посвящены сотни научных исследований в престижных университетах.
И хотя Эрни Хернишен был талантливым автором песен, а не скульптором, тонкий, но странный аромат на кухне подействовал на него на таком глубинном уровне, какого Фрейд не смог бы вообразить даже в подпитии, в котором, возможно, великий доктор и проводил значительную часть своих плодотворных часов. Этот запах был таинственным, но знакомым, сладким, хотя и пряным; поочерёдно благоуханным и зловонным, одновременно манящим и
