и заслуживает вашего понимания. У меня шкура куда толще, чем у него. К тому же, если вы задумаетесь, из-за чего именно сердитесь, то увидите: виноват я, а не Бобби, потому что это я заставляю его вернуться в родной город, хотя весьма вероятно, что ничего хорошего там с ним не случится. Кричите на меня сколько угодно, но помните: я услышу вас ничуть не больше, чем Бобби, а от сорванной гортани могут остаться последствия на всю жизнь.]
5
Смешно
Ничего смешного не было в том, что случилось с Эрни Хернишеном тем летом, когда всем амиго было по тридцать пять; точнее, пожалуй, будет сказать, что, как бы это ни забавляло других людей, сам Эрни не разразился бы хохотом по поводу чего-либо, случившегося с ним. Возможно, он избежал бы комы и кое-чего похуже, если бы, подобно своим любимым амиго, уехал из Мейпл-Гроува сразу после школы — или ещё раньше. Однако Эрни был человеком мягким, робким и непритязательным. Ему недоставало честолюбия, которое заставило Ребекку, Спенсера и Бобби взобраться на самую вершину. Он был парнем из маленького городка с большим сердцем, скромной душой и скромными мечтами. Он был бы вполне счастлив, если бы женился на соседской девчонке, завёл те самые 2,2 ребёнка на семью, которые, как считается, нужны для поддержания человеческой расы, стал библиотекарем и прожил жизнь в лабиринте книг.
К несчастью, единственной девчонкой по соседству с домом Хернишенов была Ванда Сориан. Когда Эрни было двенадцать, а Ванде пятнадцать, она убила родителей, угнала машину и сбежала с Рэнди Докером, своим двадцатилетним психопатом-бойфрендом. Вместе они пустились в убийственный тур по пяти штатам, после чего Ванда уже не слишком годилась в жёны библиотекарю.
Даже если бы Ванда воздержалась от массовой резни и сберегла себя для младшего мальчика, который по ней сох, мечте Эрни стать главным авторитетом в публичной библиотеке Мейпл-Гроува всё равно не суждено было сбыться. К тому роковому лету, когда Эрни было тридцать пять и с ним начали твориться ужасные вещи, Альма Мэй Уикерт занимала должность городского библиотекаря уже поразительные шестьдесят лет. Она дорожила своей властью и охраняла своё место с такой свирепостью, что никто не смел ни претендовать на него, ни вынуждать её уйти на покой; так что она оставалась императрицей книжных стеллажей ещё целых девять лет. В девяносто четыре года она умерла во сне от того, что доктор Суини Фелд назвал «спонтанной мумификацией», хотя этот врач, бывало, злоупотреблял спиртным и отличался довольно мрачным чувством юмора.
Любопытно, что в ночь смерти Альмы Мэй библиотека сгорела дотла. Впоследствии избиратели отказались выделять средства на строительство новой — примерно по той же причине, по какой не стали бы финансировать фабрику кнутов для багги или кольцо гигантских катапульт для защиты города от вторжения варваров. Городской совет единодушно согласился с мэром Сьюзен Глоу, что ещё до того, как новую библиотеку успеют спроектировать и построить, искусственный интеллект преобразит мир и у каждого будет личный робот, который станет читать ему истории вслух, так что тяжкий труд читать самому себе окажется ненужным.
Следовательно, даже если бы Эрни пережил тот год, когда ему было тридцать пять, он не смог бы стать городским библиотекарем, раз уж в городе не стало библиотеки. Здесь не место раскрывать, вышел ли Эрни из комы и остался ли жить; может, да, а может, и нет. Эти страницы нужны для того, чтобы представить четвёртого из четверых амиго, дабы читатели — или их роботы — понимали, кто тут все главные действующие лица, и тогда колёса повествования смогут отсюда крутиться быстрее.
Нужно признать, насколько необыкновенно то, что все четверо этих людей, хотя в юности и были социальными изгоями, добились выдающегося успеха в избранных областях, и Эрни Хернишен — ничуть не меньше остальных. Ему было всего восемнадцать, когда он написал свою первую песню, «За соседскую девчонку и умереть не жалко», которую Гарт Брукс, выйдя из отставки, записал и выпустил; песня одиннадцать недель держалась на первом месте среди кантри-хитов в США и даже пробилась в поп-чарты, поднявшись там до второго места. За ней, разумеется, быстро последовали «Мама, не учи меня своим университетским замашкам» и «Трое друзей и одна собака — вот всё, что мне нужно», которые тоже стали огромными хитами в исполнении других кантри-артистов. Если амиго и пришлось пережить в юности какие-то мучения или ужас, какое-то испытание, о котором их заставили забыть, то, быть может, стресс и травма пережитого и толкнули их к достижениям — к обретению положения в обществе и некоторой власти как защиты от того, кто или что так глубоко потрясло их когда-то.
В отличие от своих друзей, Эрни сторонился перспективы славы, словно быть известным — значит напрашиваться на беду. Хотя он умел играть на пианино, гитаре, скрипке и окарине, выступать со своими песнями на публике ему совершенно не хотелось. Сцена его не манила. Жизнь в свете софитов не прельщало. Когда он не писал поразительно большое количество запоминающихся и нередко тревожащих песен, он предавался уединённым занятиям, некоторые из которых казались ему самому странными и даже необъяснимыми.
Его не удивляла собственная любовь к природе, которой в Мейпл-Гроуве и его окрестностях было в изобилии. Он любил долгие прогулки по лесу. Мог часами рассматривать полевые цветы на лугу, запечатлевая на камеру их бесконечное разнообразие. Он настолько увлёкся наблюдением за птицами, что мог назвать по имени большинство тех, которые видел.
Поскольку природа представлялась ему уязвимой, он сыграл ключевую роль в том, чтобы остановить широко разрекламированный проект нового мусорного полигона на тысяче акров в нескольких милях от города, где собирались захоронить сто тысяч тонн отслуживших своё солнечных панелей вместе с неведомо сколькими тысячами громоздких выгоревших ветряных турбин. Из-за этой его активности к нему без предупреждения наведывалась Бритта, его мать, и настаивала, что приоритеты у него нелепые.
Однажды, заглянув к нему на кухню в тот момент, когда он чистил картошку к ужину, Бритта сказала:
— Устойчивое развитие. Возобновляемые источники. Более чистый путь. Что из этого тебе непонятно, Эрнест?
— Солнце и ветер неустойчивы.
— Ты полагаешь, солнце скоро погаснет? Или ветер больше никогда не подует?
— Нужно учитывать колоссальное количество стали, меди и бетона, исторически колоссальное, и...
Она оборвала его, выдернув у него из руки картофелечистку. Держала её вне его досягаемости, словно ему было пять лет и ему отказывали в леденце.
— Скажи-ка,
