— По-моему, — сказала Алиса через плечо, — это один из самых интригующих моментов: получается, что у инсталляции есть внутреннее пространство и в него можно войти.
— Полагаю, мы не станем этого делать, — отозвалась Вероника.
Алиса взглянула на нее, но промолчала.
Виктор решил, что Веронику нужно поддержать:
— В отчете говорится, что необходимо надевать защитную одежду при любом посещении инсталляции. Так что мы не сможем туда войти, правда, Вадим?
— Согласен, это будет не очень разумно, — ответил он, — по крайней мере не во время предварительной разведки. Как думаешь, Алиса?
Она улыбнулась ему:
— Конечно. Но учтите, что карантин сняли спустя три года. Остался ли функционировать сам проект «Сварог» в том районе? Или его свернули? Почему так называемую аномальную зону № 3 снова открыли для гражданского населения? — Она зашуршала бумагами досье. — Должны быть еще документы. Это всего лишь начало. Я уверена в этом.
Константинов промычал в знак согласия.
— Думаете, они у Лишина? — спросила Ника Вадима.
— Думаю, да. И вероятно, еще много чего другого. Такие, как он, думают на несколько шагов вперед. Помните? Когда пала Берлинская стена, в стране все кардинально изменилось. Все стало доступно, даже архивы разведки. Никто не знал, что будет дальше, поэтому все, кто мог, подстраховались. Тогда много документов пропало, я подчеркиваю: много. Думаю, Лишин, как и прочие агенты, воспользовался возможностью прикарманить потенциально ценные документы, чтобы позже обменять их на твердую валюту.
— Но только Лишин не попросил за них деньги, — сказала Алиса.
— Не попросил, — подтвердил Константинов.
— А почему? — спросила Вероника. — Думаете, его совесть мучает?
Константинов вывернул руль, чтобы объехать большой грузовик, нагруженный пиломатериалами.
— Думаю, это самое логичное объяснение. Очевидно, что он делает это не ради денег.
— Возможно, — согласилась Алиса. — А может, он просто знает, что его сведения бесценны и ты не в состоянии заплатить по их реальной стоимости. Не обижайся, Вадим.
— Да нисколько. Так или иначе, Лишин решил, что пришло время обнародовать хотя бы часть материалов по случаю на перевале Дятлова.
— Возникает вопрос: зачем? — сказала Алиса, бросив взгляд через плечо на заднее сидение. — Почему именно сейчас?
Виктор обернулся к Нике и увидел, что она задумчиво смотрит в окно на проезжающие рядом машины.
Рассказывает доктор Басков
[6]
Как я уже упоминал, главный следователь Комар разрешил мне сделать копии документов из досье Лишина. Я спрятал их в шкафу в своем рабочем кабинете. Я осознавал, что серьезно рискую — точно так же, как Виктор Стругацкий в свое время и сам Комар, передавший их мне. Наказание за распространение важной государственной информации, возможно, уже и не такое серьезное, как в советскую эпоху, но, тем не менее, достаточно строгое. Секретное досье Лишина было подобно динамитной шашке, слишком долго пролежавшей на открытом воздухе: если с ней обращаться неосторожно, она взорвется, а с ней вместе и все мы.
В четверг утром я снова изучал эти документы, сидя за столом. Я пытался сконцентрироваться, но это плохо получалось — мешали беспокойные мысли о жене. Разумеется, я никогда не обсуждал с ней в подробностях истории болезни своих пациентов, да и у нее самой не было желания. Но, добрая и мудрая, она всегда чувствовала, если меня что-то тревожило, и всегда находила способ не напрямую поговорить о проблемах.
Думаю, в такие моменты мы напоминали поэтов, говорящих метафорами, или шпионов, общающихся на кодовом языке. Я всегда извлекал определенную пользу из таких разговоров, но в данном случае я знал, что даже намеком не могу себя выдать. Естественно, мое беспокойство от нее не укрылось, но когда она попыталась вывести меня на разговор, я отказался что-либо рассказывать, заверив, что все хорошо и ей не нужно волноваться. Улыбнувшись и поцеловав ее, я закрыл тему. Но даже понимая, что такова необходимость, я не мог не чувствовать, что обидел ее — я заметил, как заблестели ее глаза.
Секреты порождают секреты — такова уж их природа. Теперь я впервые осознавал, что кроме этого они порождают неприязнь. Именно неприязнь я испытывал сейчас к себе, Стругацкому, Комару и даже к пачке документов и фотографий, из-за которых пятеро человек отправились в глухомань на Северный Урал.
Копии этих документов лежали передо мной на столе, каждая из них вызывала вопрос: что случилось в лесу в окрестностях Холат-Сяхыл?
Я поискал дополнительную информацию об этимологии слова «Сварог». Оно восходит к славянской мифологии. Сварог был персонификацией неба в религии славян-язычников; «свар» означает «яркий» и «ясный» и имеет родственные корни в санскрите. Сварог считался родителем Дажбога (Солнце) и Сварожича (огонь). Именно он вызывал огненные вспышки молний во время грозы, и он же подарил людям земной огонь. Именно Сварог повелел Солнцу каждое утро зажигать небесный светильник, который каждый вечер гасили демоны теней.
Любопытно, почему это слово было выбрано для названия проекта, целью которого была попытка исследовать объекты, обнаруженные на Северном Урале? Сварог был богом неба. Он был самим небом в космологии древних славян. Означало ли это, что проект «Сварог» был организован для расследования того, что появилось с неба? Я вспомнил слова Стругацкого про якутские легенды о странных объектах, которые падали на землю с неба, которым до сих пор поклоняются как героям и которых боятся как опасных врагов.
Я снова принялся рассматривать символ, стоявший в левом верхнем углу на каждом документе из досье: символ Перуна, бога грома и молнии, высшего божества древнеславянского пантеона. Символ, который люди вырезали на деревянных стропилах домов, чтобы защитить их от попадания молнии.
Сварог — персонификация неба.
Перун — бог грома.
Символ Перуна означает защиту от молний.
По форме — шар, возможно, олицетворение шаровой молнии.
Светящиеся шары, которые наблюдали в небе в день трагедии.
Что же все это значит?
Я позвонил старшему следователю Комару на мобильный номер и поинтересовался, были ли еще какие-нибудь находки у оперативной группы, производившей поиски в лесу, где пропали люди из экспедиции Стругацкого. Он ответил, что поиски продолжаются, но ничего необычного найдено не было.
— Странно, — заметил я, — может быть, вы не там ищете?
Комар понял, что я не пытаюсь задеть его профессиональные качества, а спрашиваю, направил ли он свою группу именно в те места, которые были обозначены кружками на карте Лишина.
— Да нет, там… по крайней мере, я так думаю. Но это очень большая по площади территория, а подобные вещи требуют времени. Как продвигаются дела со Стругацким?
— Понемногу. Но вы правильно заметили — такие вещи требуют времени.
— Понятно. Но нужно учитывать, что время нас поджимает.
— Знаю. До связи.
Отключившись, я задумался над этим кратким разговором. В голосе Комара чувствовались неудовлетворенность и смущение. Своим людям он сказал, что получил от Стругацкого детали маршрута в лесу, и приказал сосредоточить внимание на поисках в этих местах. На самом же деле он руководствовался картой. Но они до сих пор ничего не нашли: ни «котла», ни инсталляции, ни чего-то похожего на ртутное озеро, ни даже мертвых тел.
Отсутствие результатов бросало тень на досье и его содержимое — не фальшивка ли все это? Просматривая записи бесед со Стругацким, я начал сомневаться: а не была ли права Алиса Черникова, когда говорила о том, что советское правительство могло осуществлять сложный психологический эксперимент? Но если это так, тогда откуда взялась антипризма и что случилось с остальными членами группы Стругацкого? Может быть, он на самом деле убил их в приступе психоза? Ни одна из версий не казалась безусловно правдоподобной. Пролистав записи дальше, я наткнулся на слова Юрия Юдина: «Вы никогда не найдете начало этой истории: можно потратить годы, размышляя, рождая гипотезы и выстраивая версии, мучаясь бесконечными вопросами, не дающими покоя ни днем ни ночью…» Мне вдруг стало не по себе от мысли, что то же самое может относиться и к так называемой экспедиции Константинова.
