— Вы же сами не верите своим словам.
Он с укором посмотрел на меня:
— Да? Откуда вам знать, во что я верю!
— Думаю, вы обвиняете себя в смерти друзей — если они мертвы, конечно. Но, думаю, при этом в глубине души вы осознаете, что ничего не могли бы сделать, чтобы их спасти.
Стругацкий только рассмеялся.
Я придвинулся к нему:
— Скажите тогда, что я ошибаюсь. Скажите, Виктор.
— Скажу вам одну вещь, доктор. Если люди Комара найдут то, что они ищут, меня уже через час здесь не будет.
— Хорошо, если они найдут что-то, вас отпустят, дальше что?
— Вероятно, со мной произойдет трагедия.
— Хотите сказать, вас убьют?
Он только пожал плечами.
— Кто?
— Те, кто знает всю правду и всегда знал.
— Кремль? ФСБ? Проект «Сварог»?
— Мне жаль, что вы тоже ввязались в эту историю, доктор. Правда жаль.
— У меня такая работа — ввязываться.
— Не надо мне было ничего говорить с самого начала. Надо было держать рот на замке. Я не понимал тогда. Мне жаль, доктор, — повторил он.
— Вы правда думаете, что мне грозит опасность?
Хотя я скептически отнесся к его переживаниям за меня, но вдруг подумал о Наталье и почувствовал, как внутри шевельнулся сгусток страха.
— Надеюсь, что нет, но… — он замолчал и уставился в пол. Взгляд его был как у загнанного зверя — выражение отчаяния и беспомощности.
— Давайте продолжим, — предложил я. — Вчера вы рассказали, как приехали в поселение и встретились с Романом Бахтияровым. Что было дальше?
Стругацкий поднял на меня глаза, полные отчаяния, и подавил глубокий вздох.
Глава тринадцатая
После обеда Бахтияров пригласил гостей послушать призывную песню, которую должен был исполнить в их честь шаман Прокопий Анямов. Виктор заметил, что Константинов удивился и обрадовался, и спросил его, когда они вышли из дома, что бы это значило. Тот рассказал, что этими песнями манси призывают духов и богов на землю и просят о защите.
Бахтияров провел их к другому дому, который был больше его собственного. Внутри собралось много народу, наверное, вся деревня; они сидели на полу и терпеливо ждали. Все заулыбались вошедшим, особенно дети, во все глаза смотревшие на гостей. Те тоже улыбнулись в ответ и расселись по местам, которые были оставлены для них.
Один из деревенских встал и вышел в центр комнаты. Это был тот самый древний старик с лицом, напоминавшим замшелый камень, которого Виктор заметил в деревне раньше. Мощным голосом старик запел — его резонирующие в нос завывания пересиливали громкий вой ветра среди деревьев. Он пел по-русски, и Константинов заметил своим спутникам, что это очень большая честь для них.
Шаман продолжал петь, и Виктор чувствовал, как слова песни проникают в мозг, искушают, заманивают в ловушку создаваемых образов:
Выросший под утро На далеком мысе, выросший у золотой травы Выросший под вечер На далеком мысе, выросший у золотой травы На весенних холмах, осыпанных перьями тетерева На осенних холмах, осыпанных перьями тетерева На высоте бегущего облака На высоте летящего облака Мой дом священный в свете красок солнца Мой дом священный в свете красок солнца На драгоценном золоте цепи висит На драгоценном серебре цепи висит Когда подует хриплый ветер Из южного из горла Услышим тонкий звук малого серебра Подует к водам северной Оби Он улетит туда Услышим громкий звук большого серебра Подует к водам северной Оби Он улетит туда Внутри Священного дома всех цветов луны Священного дома всех цветов солнца Рядом со столом на золотых копытах И на столе на золотых копытах Белка прячется в священную книгу весны Белка прячется в священную книгу осени Мастер пишет Семь золотых букв Мастер пишет там Шесть золотых букв.
Прокопий закончил петь, и Виктор сказал Константинову, что это была одна из самых красивых песен, которые ему доводилось слышать.
— Хотя я не уверен, что понял ее значение, — добавил он.
— Эта песня адресована божеству Мир-суснэ-хуму, чье имя переводится как «смотрящий за миром», — ответил Константинов шепотом, — в песне описывается его жилище рядом с рекой Обь. Шаман просит Смотрящего за миром защитить нас.
Бахтияров сказал что-то на своем языке человеку, который сидел рядом с ним, и тот достал большой глиняный кувшин и начал разливать белую жидкость по чашкам, которые он раздал по кругу.
— Что это? — спросила шепотом Вероника у Константинова.
— Это перебродившее молоко кобылицы. Но предупреждаю: к этому вкусу надо привыкнуть.
— Похоже на то, — пробормотала Алиса, принимая чашку с кислой улыбкой.
Оно оказалось не так плохо на вкус, как опасался Виктор, хотя рецепта он бы просить не стал. Кислая улыбка Алисы тоже исчезла, когда она отпила глоток. Напиток был к тому же очень крепким, так что Виктор, выпив до дна, захотел выйти подышать свежим воздухом.
Когда он начал извиняться, деревенские снова заулыбались, кое-кто даже громко рассмеялся.
— Может, вам не стоило пить? — сказал Бахтияров, что вызвало еще больший смех.
— Думаю, да, — ответил Виктор, поднимаясь на ноги и пошатываясь. — Прошу меня извинить…
«Боже мой, зелье какое-то!» — подумал он, выйдя из дома и глотнув морозного вечернего воздуха. Несколько минут он ходил взад-вперед, пытаясь освежить голову и рассматривая деревянные домики, которые жались друг к другу, словно лесные обитатели, сбившиеся в стаю, чтобы согреться. Ветер стих совсем, и деревья вокруг в своих меховых шубах из инея и снега стояли не шелохнувшись.
Вдруг приглушенные голоса за его спиной сделались громче — это открылась дверь, и из нее вышла Алиса, закуривая сигарету.
— Лучше возвращайтесь, а то пропустите следующий круг, — сказала она.
— Да ни за что! — рассмеялся он.
Алиса глубоко затянулась, глядя на него сквозь дым. Она улыбалась ему, но улыбка ее была скорее насмешливой, чем добродушной. На ее красивом лице подобное выражение выглядело потрясающе, и Виктор в смущении отвернулся, чувствуя, что сердце начинает биться чаще.
— Виктор, а как вы стали репортером в газете?
— Почему вы интересуетесь?
Она пожала плечами:
— Если всю следующую неделю нам предстоит работать бок о бок, было бы неплохо узнать вас получше.
— Ну… я по натуре любопытный, мне нравится писать. Думаю, что в идеале мне хотелось бы стать писателем…
— А вы пробовали?
— Конечно! Долго пробовал. Но однажды понял, что не дано. Но совсем бросать не хотелось, а журналистика показалась самым приемлемым вариантом.
Она рассеянно кивнула в ответ, делая очередную затяжку.
— А как вы стали физиком?
— Почему вас это интересует?
Он отметил про себя, что усмешка ее сделалась более дружелюбной.
— По той же самой причине.
— Я тоже любопытна — в отношении Вселенной: как она зародилась, почему… Отец у меня биолог, так что я, можно сказать, выросла на уважении к научным принципам и рациональному мышлению. — При этом Алиса оглянулась на дом.
