Он заморгал, опустил пистолет. Его возмутил подобный вопрос. «Как, чтобы я не справился, чтобы мои слова не подошли?» Он распрямился и сердито посмотрел на затянутое пеплом небо.
«В самый раз», — заявил он. Прекрасно, что весь последний обряд совершает лишь один человек. Разве было бы лучше, если бы ватага каменотесов суетилась вокруг надгробной плиты, натыкаясь на руки друг друга в неуклюжей попытке выбить на ней эпитафию человечеству? Или же шайка писак бесконечно спорила бы над некрологом Адамову роду, пихаясь и тычась во все стороны, словно футбольная команда без тренера?
Нет, так гораздо лучше — один человек, переживающий блистательную агонию, один голос, произносящий последнее слово, ставящий точки над «i», а затем прощание с господством человека, исполненное пусть и не в возрождающих к жизни, но искусных стихах.
«И этот человек я, я этот голос! Благословленные этой финальной возможностью, только одни мои слова, без миллиона других, сливающихся с ними, только мои строки звенят в вечности, и некому их прервать».
Он вздохнул и снова принялся писать.
И чтобы стать по-настоящему особым.
Уничтоженье всех других людей
По…
Он тревожно вскинул голову — с другой стороны захламленной долины донесся некий звук.
— А? — пробормотал он, — Что такое?
Он заморгал, всматриваясь покрасневшими глазами, наклонил голову набок, сощурился. А потом его нижняя челюсть начала опускаться все ниже и ниже, пока рот не превратился в жерло потухшего вулкана.
По долине ковылял человек и махал ему рукой. Он смотрел, как зола поднимается клубами вокруг хромающего человека, и его разум вдруг совершенно онемел.
Представитель его вида! Товарищ, еще один голос, который можно услышать, еще один…
Человек дохромал поближе.
— Друг! — выкрикнул незнакомец в изумлении.
И внезапно, когда он услышал, как этот голос вторгается в угрюмую тишину, в мозгу поэта что-то щелкнуло.
— Я не позволю себя ограбить! — закричал он. И выстрелил человеку точно между глаз. После чего отошел от обмякшего тела и прошагал про раскаленной земле к другому валуну.
Он сел, закатывая рукав. И перед тем как снова склониться над работой, он крутанул пальцами пустой барабан.
«Что ж, — вздохнул он, — пережить подобный момент одному, остаться с величественной, сияющей судьбой наедине — это того стоило».
«Сонет сожженной планете», — начал он…
Лен с Барбарой, Бад с Пегги.
Бад вел машину. Она с визгом вписывалась в крутые виражи, громко ревела на мрачных горных подъемах, как пуля проносилась по затихшим равнинам. Одна лишь Пегги пела не надрываясь, у остальных слова вылетали из готовых разорваться легких, смешиваясь и соревнуясь с ветром, бившим в их лица и хлеставшим по ним спутавшимися волосами:
К бесу тихие прогулки
При светящем месяце!
На стомильных скоростях
Мне про иное грезится!
Стрелка подрагивала на 130. Еще две пятимильные отметки, и конец шкалы. Внезапно автомобиль куда-то нырнул, Вся компания подскочила, и ночь тут же подхватила и унесла с собой дикий хохот трех молодых глоток. Еще вираж. Еще подъем, затем спуск. Молниеносный скачок через долину — корпус цвета полированного черного дерена едва касался земли.
Водно-роторно-моторный —
И удобный и просторный.
Хоть по суше, хоть по морю
Как ни в чем я рот-моторю!
Голос на заднем сиденье:
— Уколись, Барбарись!
— Спасибо, я уже. Сразу после ужина.
Иголка с приделанной к ней капельницей для глаз перешла обратно.
Голос на переднем сиденье:
— Уж не хочешь ли ты сказать, что это твой первый залет в Сент-Лу?
— Ну да, ведь в сентябре начались занятия.
— Брось об этом, ты же своя чувиха.
Заднее сиденье, обращаясь к переднему:
— Эй, чувиха, ты что, не хочешь вкусно взлететь?
Иголка перешла вперед, светло-янтарное содержимое капельницы заманчиво переливалось.
— Давай, будет здорово!
(Взлететь — гл., жарг. — обозначает переход в состояние эйфории, следующее за приемом наркотика. В данном значении стало употребляться во время III Мировой войны.)
Пегги попыталась улыбнуться, но губы не двигались. Пальцы чуть-чуть дрожали.
— Нет, спасибо, я не…
— Давай, не дрейфь. — Лен навалился на сиденье всем телом, светлые брови выделялись под растрепавшейся черной шевелюрой. Он держал иглу прямо перед лицом Пегги. — Будет здорово, вот увидишь. Взлетишь и все забудешь!
— И все-таки я бы не хотела, если, конечно, ты…
— Ну и девица попалась! — взорвался Лен и с силой прижался бедром к ждущему этого бедру Барбары.
Пегги тряхнула головой, и ее золотистые кудри упали на лицо, полностью скрыв глаза и щеки. Где-то там внутри, под желтой тканью платья, под белым нижним бельем, под молодой грудью тяжело стучало сердце. «Будь внимательна и осторожна, детка. Это все, чего мы просим. И помни, кроме тебя, у нас на этом свете никого нет». Слова матери звенели в ушах. Вид иглы заставил ее отпрянуть поглубже в кресло.
— Ну ты даешь, чувиха!
Машина застонала, входя в очередной поворот, и центробежная сила сдвинула Пегги прямо на худые колени Бада. Рука его моментально спустилась, и пальцы сдавили упругое тело, Под желтой тканью платья, под тонким чулком дрожь пробежала по коже. Губы снова не повиновались, вместо улыбки получилась жалкая гримаса.
— Я клянусь, это черт знает как здорово!
