мечтал о поездах. В дрёме в своей убогой комнатушке над пустым баром я ехал на поездах с Калебом так же, как делал это в те давние годы. Мы бежали, ветер обдувал нас, поезд грохотал на нас, как разъярённый зверь, — мы цеплялись и подтягивались вверх, карабкаясь по скобам вдоль борта товарных вагонов на крышу; адреналин и страх захлёстывали нас, наш нервный, но торжествующий смех заглушался оглушительными гудками, пока поезд рвался ближе к центру города.
Я помнил, как цеплялся изо всех сил и смотрел на Калеба. Он смотрел в ответ с широкой улыбкой и широко открытыми глазами — более живым и свободным, чем я когда-либо видел его — ни до, ни после. Мы были как супергерои, боги, способные на всё, и запрыгивание на поезда доказывало это. Дед умер всего несколько месяцев назад, и хотя я знал, что он никогда бы не одобрил наше поведение, это был первый раз со дня его смерти, когда я был счастлив — там, на вершине того поезда, рискуя жизнью и наслаждаясь каждой секундой.
Через несколько недель мы с Калебом вполне освоили прыжки на поезда и занимались этим почти каждый день. Иногда мы доезжали прямо до ярдов в Бостоне, а потом болтались там, пока не находили состав, идущий обратно на Кейп-Код. Но обычно мы ехали недолго — может, пока не оказывались в нескольких городах от дома, — а потом при первой возможности соскакивали.
И всё это время мы высматривали Тряпичника — бродягу-убийцу.
Так его и не увидели.
— Поезда мне даже не нравятся, — сказал мне однажды вечером Калеб, пока мы лежали на том же поле, ожидая поезда и глядя на звёздное небо над нами. — По крайней мере, не такие — может, что-нибудь романтичное и изысканное, как в старых чёрно-белых фильмах, где люди едут через Европу и везде полно шпионов и всяких лихих персонажей. Но эти старые мусоровозы — шумные, грубые, лишены всякой изысканности, если хочешь знать моё мнение. Всё равно, когда мы там, на верхотуре, это так захватывает! И сама возможность того, что Тряпичник может быть там тоже, спрятавшись где-то рядом…
— Как ты думаешь, он знает, кто мы?
— Не знаю. Но если он ещё здесь и всё ещё ездит по этим рельсам, рано или поздно узнает.
— И тогда что?
Той ночью Калеб так и не ответил мне.
Сны сместились от поездов и более счастливых времён, когда всё это казалось фантазией — побегом от суровых реалий нашей повседневной жизни, — к чему-то более зловещему и тревожному.
Отец… стоит в тёмной пустой комнате, в основном скрытый тенями и чем-то похожим на туман… голова опущена. Он бросает на меня взгляд, но ничего не говорит. Его лицо так полно горя, что, кажется, он вот-вот заплачет. — Я никогда не хотел этого для тебя, сынок. Это должно было быть со мной.
Я не помню его голоса. Я не помню его. — Дедушка говорил…
— Держись от него подальше.
— Он мёртв.
— Тем более.
— Дедушка никогда не причинил бы мне вреда.
— Нет, не причинил бы. Но были и другие, сынок… — Он крепко зажмуривает глаза. Где-то позади него, в тенях, вода капает медленно, но ровно. — Возвращайся домой и забудь всё это насколько сможешь. Езжай домой, Деррик. Беги.
— Но Калеб, он…
— Калеб обречён.
— Он мой друг.
— Да. Больше, чем ты когда-нибудь узнаешь. Он спас тебя.
— От чего?
— От судьбы. — Отец открывает глаза, и поначалу мне кажется, что он плачет. Только это не слёзы текут из уголков его глаз. Это кровь. — Тряпичника нельзя остановить.
— Он всего лишь кошмар.
— Он создан из кошмаров. Существует больше одного царства, сынок. — Он медленно поднимает руки, держит их вверх и в стороны, как жертва распятия. Когда он снова говорит, кровь льётся у него изо рта, делая речь невнятной, разбрызгиваясь по холодному цементному полу и заглушая звуки далёкой текущей воды. — И как все прочие, его царство грядёт… да будет воля его…
Я не хочу видеть отца таким, но не могу отвести взгляд.
— Беги, — говорит он снова, рот в багровом. — Беги.
— Я не могу бросить Калеба. Не брошу.
Он смотрит на пол, на беспорядок, разочарованный и побеждённый. Туман медленно обволакивает его как плащ. За ним я вижу силуэт человека, стоящего на коленях рядом с тем, что было когда-то человеческим телом; рука сжимает окровавленный тесак, который опускается в плоть и с отвратительным звуком рубит кость. — Тогда ты умрёшь с криком.
* * * *
Из тьмы я
