система оживает привычными бодрыми интонациями WellBot.
— Фонд Гиббонс-Рэша хочет предоставить всем сотрудникам Ponos бесплатный выходной в знак признательности за их упорный труд. Вы можете уйти прямо сейчас.
Джо едва не смеётся — такое это совершенство: выход, за которым ещё день назад он бросился бы без оглядки.
Теперь он оскаливает зубы на двери и произносит единственное — окончательное — «Да пошли вы».
Он позволяет притяжению вести себя к двери в подвал — та переместилась на другой конец вестибюля, но он не сомневается: это та же самая; он это чувствует . Берясь за ручку, слышит WellBot — чуть громче:
— Офис закрыт.
Джо толкает дверь и спускается.
Коридор подвала таков же, каким был: бесконечное пограничное пространство, повторяющееся вечно. Он видит себя и спереди и сзади — а если прищуриться и различить далёкие точки как фигуры, то и ещё дальше.
Это его больше не беспокоит. Ряды дверей ничего не значат — ни одна не притягивает его. Напротив — Джо чувствует к ним почти отталкивание: как два одноимённых конца магнита, которое выталкивает его вперёд.
По коридору. К зверю.
Флейтовая музыка журчит в воздухе — но на Джо уже не действует, или, если действует, это полностью заглушается силой притяжения.
— Джозеф, это глупо, — вновь звучит WellBot. — Что бы вы ни задумали, вас ввели в заблуждение. Вам нужно остановиться и вернуться наверх.
Он игнорирует — притяжение внутри нарастает до бега: мимо двери за дверью за дверью. Он заглушает WellBot — всё тоньше и человечнее звучащий голос становится всё более паническим. Вскоре — ничего, кроме удара ног о бетонный пол, мелькания двери за дверью, тепла в груди, и притяжения — неотвратимого притяжения — вперёд.
И вдруг — резко, как горячий нож сквозь масло — ещё один звук.
Джо спотыкается — инерция едва не швыряет его вперёд.
Он отступает на одну дверь, на другую — туда, где услышал это.
Не WellBot. Не механический стук. Не адская машинерия этого места. Что-то куда более человеческое.
Всхлип.
Джо прислушивается — стоит в коридоре, грудь ходит ходуном, — и надеется услышать снова. Ноги ломит, подёргиваются — гонят вперёд, следовать притяжению, — но он не поддаётся. Живой человек рядом. Больше он не примет это как должное.
Второй раз — тише, но бесспорно. Всхлип, переходящий в тихий плач. Джо подходит к двери справа — звук становится отчётливее. Это не показной плач — маленький, невыносимо личный.
Он поворачивает ручку и толкает дверь.
Комнатка крошечная — кладовка. Швабры, вёдра, полки с банками краски и скипидаром, одна лампочка на шнуре. На полу, свернувшись клубком, закрыв лицо руками, — Хильда.
Преодолевая теперь уже почти физическое притяжение зверя — как проталкиваясь сквозь воду, — Джо делает шаг вперёд и приседает рядом.
— Хильда, — говорит он. Она только теснее прижимает руки к лицу, втягивает тихие рыдания. — Хильда, это я. Джо.
Он тянется — хочет коснуться её, убрать руки от лица — но едва дотрагивается, она вздрагивает, будто её ударило током.
— Уйдите, — шепчет она — яростно, срочно. — Уйдите!
Джо убирает руку — но не отступает.
— Хильда, я—
— Времени нет, — бормочет она — слова вырываются между рыданиями. — Я так далеко отстала, и времени наверстать нет. Слишком много дел.
Джо выдерживает паузу — и обнимает её. Она снова вздрагивает — поначалу отталкивает, — но когда он не отступает, замирает, позволяет себя держать, как ребёнка.
— Это не важно, Хильда. Работа не важна. Компания не важна. У вас есть сын. Есть люди, которые вас любят.
По ней пробегает дрожь — как трещина, медленно разбегающаяся по стеклу.
Джо сжимает крепче.
— Я выведу вас обоих отсюда. Обещаю. Просто держитесь. Вы должны помнить! Вы должны помнить, кто вы.
Она чуть расслабляется — но не полностью. В теле ещё напряжение: как у пойманного в ловушку зверя, рвущегося наружу.
Джо не отпустит её. Столько, сколько нужно.
И тут, откуда-то сверху:
— Джозеф, — говорит женский голос из PA-системы. — Кажется, вы попали не на тот этаж. — Пауза. — Рад видеть вас здесь.
Джо разжимает объятие и встаёт.
Он смотрит на Хильду — потом на пространство перед собой.
Ему говорили, что она потеряна.
Ему говорили, что в одиночку он ничего не сделает.
Он думает о маме — о том, что она значит для него. О Хильде — и о
