не боись, шучу. Вообще на зверюшку похоже. Местные всегда почитали животных. Верили, что со звериным оберегом к ним переходят самые лучшие качества существа. Вот, смотри, вроде безголовый медведь достался – тотемное животное всех пустоголовых, идеально тебе подходит.
– Да ну вас! Смотрите вот ещё.
Я достала фотоаппарат и показала дяде Гене надпись на финском – со стены укрепления.
– А! – Он снова глянул одним глазом и захохотал. – Твоё любимое. Ei elämästä selviä hengissä – «Из жизни живым не выйти».
– Опять!
– Ну говорю же, любимое.
Пока он поворачивался, я заметила на его рубашке алое пятнышко, будто сок кто-то капнул. И тут же вспомнила про кружку с земляникой и записку.
– Дядь Ген, вы тоже землянику любите? Из кружки ели, да? Из той, что у входа в домик стояла?
– Ну да. Ты же мне её оставила? Нет? Если что, вкусная, спасибо. Ты тут, на нашей поляне, собирала?
– Но это не я собирала.
Дядя Гена наконец повернулся в мою сторону всем телом, хлопнул безресничными глазами. Я затараторила:
– Говорить сразу не стала. Думала, не поверите. Или опять скажете, что я всё придумала. Но я вчера за ягодами пошла, а угодила в болото. Там пустую кружку и бросила. А потом увидела кружку, полную земляники, рядом с хижиной. Кто-то принёс, видимо. Вот и скажите мне сами – кто? Хозяин леса? Русалки? Души финских солдат?
Он достал новую сигарету и закурил.
– Habaine pä[8]! Вот тупой чёрт. Что ему тут надо. Говорил же не ходить. – Дядя Гена сказал это еле слышно. Но я уловила.
– Кто тупой чёрт? Кому вы говорили не ходить?
Он выдохнул и спокойно продолжил. На кривой диагональной улыбке.
– Да Колька.
– Колька? Деревенский вор? Это тот, который…
– Да-да, тот, который.
– Поясните!
– Да чё? Как припёрся, так и упёрся. Забудь, нечего тут.
– Нечего? А под кружкой записка была.
Я достала записку и развернула её перед дядей Геной: «Скоро умрёшь и ты. Не убей себя раньше времени». Дядя Гена смотрел на неё минуты две и ничего не говорил.
– Ерунда какая-то. Кому это? Чего сразу не показала?
– Не доверяю.
– А, ну понятно. Знаешь, что думаю: финская надпись на стене и вот эта записка – про одно и то же. Про то, что всё на свете кончается смертью. Пока есть возможность – жить надо. А то ведь никто не знает: будешь жить до ста или кончишь как девчонки-утопленницы. – У него ни один мускул не дрогнул. И непонятно было, серьёзно он или нет.
– Это Колька, по-вашему, мудрости учит?
– Не знаю.
– Это мне угроза?
– Не знаю.
– А может, это вам послание про то, чтобы вы свой спирт бросили, иначе сдохнете раньше времени?
– Да, наверное.
Дядя Гена выглядел потерянным. Что он увидел в этой записке – разве добьёшься. Я решила показать ему последнее – фото с черепами и костями из укреплений.
– Гляньте ещё фото. Меня вырвало, когда я это увидела.
– Ну спасибо, подогрела интерес. Это в укреплениях?
– Да. Море костей. Все валяются вот просто так, непогребённые. Жутко, да?
– Говорил же тебе: война проходила прямо здесь.
– И как теперь про них не думать?
– А так. Нормальный человек мимо этого всего живёт. Выбирает есть, пить, с девчонками кувыркаться, на танцы бегать, бражку втайне от мамки хлебать. Петь, в конце концов, чтобы тоску развеять. А вот у этих какие песни? Получил приказ – будь добр, про себя забудь, выполнять надо.
– А вы поёте?
– Не, бабка твоя поёт, молодец. Отец наш пел. Но ты помнишь, его это не спасло – повесился в бане.
– Ага, вы говорили.
– Досталось ему, конечно. Ничем не смог отвлечься. Даже… пу-пу-пу.
– Спиртом?
Он засмеялся и дал мне руку:
– Перелезай. Давай, не бойся, держать буду.
Я перегнулась через ограждение и недоверчиво посмотрела на деревянный «балкончик» без перил и оград. Ай, ладно. Перелезла, но осталась стоять, крепко держась за железяку и прижавшись левым плечом к правому плечу дяди Гены и спиной к оградке.
Вниз смотреть я не рискнула. Вдох-выдох, вдох-выдох. Чтобы побыстрее успокоиться, тихонько запела первое, что пришло в голову: «Завтра улечу в солнечное лето, буду делать всё, что захочу». Дядя Гена снова засмеялся: «улетит она, в солнечное лето – ой, не могу». Мне не нравилось, что надо мной смеются – легонько толкнула его плечом. Он прокашлялся и вздохнул.
– Про спирт-то да. Давно хороший спирт не пил. Раньше у бабки Кати брал – той, что на Гористой живёт. Ай, ты всё равно не знаешь. А сейчас ей не до спирту, конечно.
– Чего она? Заболела, уехала?
– Не, умерла.
И снова захохотал. И я с ним. Здесь жизнь всегда была такой – всегда кончалась. Всё одно. Нравилось мне это или нет.
Вода с солью и красный мешочек
Ночью я проснулась от сухих стонов. Он не спал. Я подползла к краю кровати, свесила руку и дотронулась до его лба – горячий. Еле ворочая языком, он попросил смочить тряпку холодной водой и положить ему на лоб.
– Какие здесь есть лекарства?
– Да отстань ты, какие лекарства.
– У вас температура. Дайте мне проявить заботу хоть чуть-чуть.
– Обойдёсся. Сейчас пройдёт. Почитай мне лучше. Что там дальше было в Галкиной тетради?
Я недовольно фыркнула. Включила фонарь, достала тетрадь и открыла на том месте, где бросила в прошлую ночь.
И как это я пропустила эту историю? Это было тоже в военные времена.
Ты знаешь: я старше Генуши на три с половиной года. Мать оставляла меня с ним, когда уходила работать. С четырёх лет я уже была ему нянькой. А помню, жара, лето. Люльку мама выставила на улицу и дала наказ: следи. Ну а я решила, что ничего с ним не случится. Куда он денется – спал он на улице всегда крепко. И ушла к подружке на соседний двор. Ей как раз брат кукол деревянных наделал – хорошеньких. И ручки-то у них, и ножки. И юбочки-то мы к ним приладили из платочков.
И вот прихожу я обратно к дому, а люльки нет. Спрашиваю у прохожих. Спрашиваю у соседей. У бабы Нины спрашиваю, а она мне: “Вот и всё, украли Генку. Цыгане, звери или чёрт – в лес унесли. Всё. Донянчилась. Надо было следить за братом“.
Долго я плакала, причитала, голосила на весь двор. Всё платье слезами измочила.
