class="p1">– Господи, Боже, спаси, – твердила Ирина тихо.
В этот момент мерзостень издевательски медленно достал лапу из проделанного им отверстия в теле Ивана Иваныча. А затем резко вставил туда сразу две свои ладони и раздвинул их, с хрустом ломая ребра, разрывая сухожилия, мышцы и ткани. Существу недостаточно было убить жертву, и даже насладиться ее плотью для него было мало. Оно измывалось, оно наслаждалось своим чудовищным актом насилия.
Пашка схватил Ирину рукой и, прикрывая ее, сделал несколько шагов от окна вдоль шкафа с документами. Так он попытался направиться к выходу. Но мерзостень тут же «глянул» в их сторону своей безликой мордой, открыл щель пасти и утробно зарычал, заставляя вернуться на место. Он хотел, чтобы они всё видели. Он хотел, чтобы они ужасались, осознавали свое кошмарное будущее и трепетали от страха. Они должны были понять: выхода нет.
Саня посмотрел на Ирину. Увидел, как она плачет, целуя затылок дочери. Как отчаянным шепотом молится о спасении. И понял, что должен сделать. Он с силой оттолкнул и ее, и Пашку, впечатав в шкаф. Здоровяк упал, повалив и Ирину. Та успела закрыть голову Маришки руками, но сама сильно ударилась плечом. Сверху на них посыпался бюрократический кошмар из бумаг. Слетая с полок, папки раскрывались, так что в воздухе разлетелись заявления, отчеты, отписки и черт знает что там еще.
– Сань?! – успел крикнуть Пашка. Удивленно и обиженно, еще не осознавая, что именно происходит.
А Саша уже подобрал ближайшую папку потолще и швырнул ее в мерзостня. Промахнулся, и та с отвратительным хлюпом вмазалась в тело мертвого фээсбэшника. Но тварь, в этот момент пожиравшая его, медленно повернула голову на того, кто так отчаянно требовал ее внимания. Две щели глаз открылись и уставились прямо на Саню. И хотя отсюда глаза казались черными провалами, отчего-то журналист был уверен, что они полны первобытной злобы. Ненависти, которую невозможно выразить как-либо иначе, кроме как разорвать ее объект на части, распотрошить, вывернуть его плоть наизнанку. Именно это все одним лишь взглядом мерзостень обещал сделать с Саней в ближайшее время.
– Саша? – это уже была Ирина.
Саня глянул на нее, поднимая очередную папку. И улыбнулся. Не мог быть в этом уверенным, но надеялся, что улыбка получилась теплая и нежная.
Ни одной женщине он не мог довериться по-настоящему. Даже чтобы просто дать хоть сколько-то личного пространства. А тут он собирался проявить доверие абсолютное. Он отдаст жизнь за нее, вот что он сделает. Не думая о том, а стоит ли она того, не сомневаясь в ее чувствах к нему. Просто возьмет и принесет ей этот величайший из возможных даров. И он мог это сделать. Сейчас мог. Потому что наконец узнал, почему всю жизнь не был способен даже на меньшее. Узнал, что именно произошло в тот вечер, когда он отчаянно умолял маму открыть дверь.
Ты не имела права, мама…
Он вспомнил, как очнулся, когда тварь, пользуясь им будто брошенной в воду веревкой, выбиралась на сушу нашей реальности. Вытаскивала из их кухонного окна свое тело сантиметр за сантиметром. Он вспомнил, как отец отчаянно пытался остановить лезущего мерзостня, но тот легко отмахнулся лапой, откинув отца к стене и ранив его грудь четверкой глубоких порезов. Мать завизжала, схватила маленького Сашу за руку. Он уже вышел из странного приятного транса, где видел переливы невероятных цветов и чувствовал себя тепло и уютно, осознал, что каким-то образом притащил сюда это, и теперь в ужасе отступал шаг за шагом. Мать тащила его прочь. Сделала ли она это потому, что поняла то, до чего не догадались ни Абрамов, ни мать Ирины? Но до чего каким-то своим шестым чувством дошел Богданов, когда притащил на вызов зэка? Или, быть может, мама Сани просто пыталась спастись и не думала о том, что делает?
Отец медленно вставал, а тварь еще лезла из окна, и он бы успел. Он бы точно успел. Но когда ему оставалось всего несколько шагов до двери, а тварь вышла из кухни у него за спиной, мать захлопнула дверь и, хотя он пытался открыть ее, не давала этого сделать. Защелкнула на двери тяжелый железный замок.
Отец колотился, казалось, целую вечность, он умолял его выпустить… Как она могла? Как можно поступить так с человеком, которому признаешься в любви? От которого рожаешь ребенка? Как вообще можно сделать такое?
– Открой! Мама, открой! – кричал Саша, а она хладнокровно держала дверь; на ее лице не было ни слезинки, ни тени сомнений.
Возня за дверью вскоре переместилась глубже в дом. Саша еще слышал глухие вскрики отца и звуки ударов, топот ног и лап – папа сопротивлялся до последнего. А потом она потащила сына прочь от дома… Вот так она спасла его жизнь. И сгубила душу. Его детский мозг создал паттерн, в ловушке которого он бродил уже взрослым: как бы красиво тебе ни признавались в чувствах – тебя бросят, тебя предадут, тебя… погубят.
Это была следующая ночь после смерти Абрамова. Вторая ночь после того, как тварь из стекла оживила его своей кровью.
– Саша! – в ужасе вскрикнула Ирина, когда он бросил в мерзостня вторую папку. На этот раз точнехонько в ее лысую безликую голову.
Он уже потянулся за третьей, но тварь устала терпеть. Она бросилась на Саню. Ее широкая нижняя челюсть все уходила и уходила вниз, открывая клыки и внутренности глотки. Мерзостень хотел проглотить его одним махом. Саня оттолкнулся ногами, вжимаясь в окно, и с каждым миллиметром, что тварь приближалась, стекло становилось все более мягким.
И в момент, когда существо коснулось его, Саня не увернулся, а схватил костлявую, покрытую мерзкой жижей лапу. И провалился в окно. По всем известным ему законам физики стекло должно было разбиться. Но вместо этого Саня вместе с мерзостнем погружался в какую-то вязь… Глубже и глубже… Пока не увидел чудесный перелив самых невообразимых цветов…
Глава девятая
Сообщение для Паши: часть 1 из 2.
Привет, Паш. Как говорят в таких случаях, если ты читаешь это сообщение, значит, меня уже нет. Я не умер в привычном смысле, но я там, где до меня не добраться. Это сообщение я написал заранее и поставил в отложенную отправку. Поэтому сейчас ты его и читаешь.
У тебя много вопросов, еще больше будет у Михалыча. Я не советую ему врать: расскажи ему обо всем. Он скажет, что ты дурак, что ты, напившись в край, выдумал всю эту байку. Но ты тогда
