покажи ему этот текст и его вторую часть: уж нам двоим он поверит.
Возможно, среди всех этих событий у тебя остались белые пятна, тем более должен признать, я не всем с тобой поделился.
Итак, после смерти жены Абрамов приехал в Тихое, где продолжил свои эксперименты со светом. Эти эксперименты вызывали поток – невероятное ощущение близости иного, как думал сам Абрамов, высшего, небесного мира. И его ангельских обитателей.
В тот вечер, когда Игорь Богданов сбил меня на машине, мои родители, мама Ирины, сам Абрамов и десяток других последователей впервые увидели своих «ангелов». И ужаснулись. Тварь из стекла напоила меня своей кровью, и, как ни странно, это не превратило меня в ее подобие. Вот уж чему бы я не удивился. Но вместо этого я выздоровел, хотя совершенно не помнил того вечера. С ним стерлись и многие более ранние воспоминания, и частично поздние. Видимо, восстановление моего сломанного черепа далось непросто даже этому едва ли не волшебному лекарству.
У того августовского вечера 1996 года, помимо кучки едва не сошедших от ужаса с ума людей, были и иные последствия. Во-первых, что важно для нашей поездки, Игорь Богданов увидел самое настоящее чудо и, конечно, догадался, что оно каким-то образом связано с Абрамовым. Богданов, может, и обратился бы к старому ученому с вопросами, вот только той же ночью твари добрались до Абрамова. Они привязываются к людям. И к местам.
Из-за этого на следующий день мой отец не смог увезти меня из Тихого. И вечером твари пришли уже за мной, и я открыл одной из них проход. Моя мама… закрыла дверь в дом, и отец пожертвовал собой, давая нам возможность сбежать. Жертва. То, до чего додумался Богданов. Он притащил младшего Залепина в надежде, что его кровь и плоть насытят тварей, те не станут сразу охотиться за его сыном. Жертва должна была дать ему время.
Не знаю, как он все объяснил жене, забрав в ночь на работу больного сынишку, а утром привезя здорового. Впрочем, полагаю, она была так рада, что и не думала о том, как именно ее муж это сделал. Тот, впрочем, как мы теперь уже знаем, осознавал опасность мерзостней. И отправил жену с сыном подальше от Тихого, надеясь, что твари привяжутся к Залепину. Так и вышло. Твари искали и вынюхивали, сводили Залепина с ума, пока тот не уговорил брата сбежать. Но едва они забрались в Коттедж, мерзостни тут же воспользовались валяющимися там повсюду осколками стекла.
«Руки! Это с ним руки сделали!» – кричал старший брат Василия, когда его нашли охранники колонии. Они думали, что он говорит о своих руках. Думали, он сошел с ума. Только вот говорил Андрей о тех жутких лапах, что лезли из осколков стекол и раздирали его брата на части.
Увидев меня, Богданов испугался. Он, конечно, не мог поверить, что я случайно явился в Тихое, чтобы расспросить про Залепина. Что он там себе напридумывал? Что чудовища из стекол отправили меня за ним? Но я не думаю, что застрелился он, потому что боялся за себя. Мне кажется, он испугался, что я смогу как-то добраться до его сына. И, случайно или нет, приведу тварей к нему. Он убил себя, надеясь, что ни мы, ни кто-нибудь другой никогда не найдет его жену и ребенка и не подвергнет их опасности. Он сволочь был… но семью свою, видимо, любил безо всяких оговорок.
Эту историю не рассказать в новостях. Я вообще не хотел бы, чтобы о ней узнал хоть кто-то, кроме шефа. Как говорила мать Ирины, этих тварей слишком легко вызвать случайно. А уж если знать… Нет, каждый, кто знает о мерзостнях, уже в опасности. И, Господь всемогущий, хоть бы больше никому не пришло в голову призвать их.
Пашка, уезжайте… Как можно быстрее!
Я не знаю, где еще поток так же силен, как в Тихом, но заклинаю тебя: если когда-нибудь в сумерках или ночью ты услышишь, как что-то коснулось стекла… кто-то провел по нему мокрым пальцем или острым когтем, если почувствуешь в воздухе странный химический запах… беги.
* * *
Воздух был тяжелым и тошнотворным. Он щекотал ноздри, царапал горло, раздражал легкие. Он пронзал все тело и молотом бился в мозг, обещая в недалеком будущем невыносимую мигрень. Описать его не представлялось возможным – обонянию просто не удавалось разложить его на части: он тек от спектра разложившейся органики к самым невероятным химическим сочетаниям, наваливался жуткой, отвратительной вонью.
Саня и тварь расцепились и покатились по земле. Его разум наконец закричал в панике: «Что же ты наделал, идиот? Зачем ты потащился в их проклятый мир? Чтобы спасти Ирину и ее дочь? Да кто они тебе вообще?»
Саня знал, что этот момент наступит, потому и торопился сюда, протискиваясь сквозь стекло, прижимая к себе мерзостня. Понимал, что стоит лишь на секунду дать себе задуматься, и вся его смелость мигом сбежит, оставив за собой мокрый пол. А теперь-то уж поздно.
Когда Саня поднялся на колени, стараясь дышать неглубоко и отчаянно борясь с приступом тошноты, «ангел» Абрамова уже встал на задние лапы и пристально смотрел на него, открыв глазные щели на голове. Затем плавно открылся рот, будто расстегивалась застежка-молния, которая делила голову твари на две части – так широко существо разинуло пасть. Мелкие острые клыки сочились слюной, и тварь издала протяжный вой, в котором Саня ощутил не только злость, но и отчаяние. Существо было расстроено – у него был шанс поохотиться в нашем мире, и его этого шанса лишили. Тварь продолжала выть, высоко задрав голову, жалуясь небесам… И Саня сам невольно посмотрел вверх.
Вот откуда взялись те удивительные краски, что сыпались из стекол, над которыми проводил свои эксперименты старый ученый. Поразительный свет, что видели люди, источало небо этого мира. Его сплошь закрывали тяжелые бугристые тучи. Они плыли быстро, текли реками, вихрились там, где меняли направления и схлестывались, но никогда не разрывались и были настолько густыми, что невозможно было увидеть ни солнца, ни звезд этого проклятого мира. И они все время светились неестественными цветами. Будто пролитый в луже бензин, тучи переливались тысячами оттенков всех цветов, но всегда тяготели к самым кислотным и раздражающим глаза. Периодически в небе вспыхивали странные бледно-зеленые и желтые молнии, и вслед за этим ближайшие тучи отвечали переливами химических градиентов. Но не было в этом никакой красоты, поскольку эта пляска света ощущалась мертвой и даже вредной. Если бы
