стене здания, Адам затаился под зелёной изгородью за хоз пристройками. Мимо протрусил робопёс, и он приготовился бить его на поражение, но пёс не расценивал его запах как чужеродный, и отправился восвояси.
Не самый острый его нюх уже отсюда слышал запахи животных. Он закрыл глаза и стал анализировать унюханное: вот сидит на травяной подстилке муравьиный кот, от того тянет уксусом. А вот трупом несёт и слышен слабый скрежет — это клопы могильщики кого-то доедают… Пахло всяким экскрементом, сухой и влажной травой, выделениями меховых и панцирных животных, там, внутри, скрежетали членистоногие и шуршали безногие.
«Если я всё это чую, значит нянька меня — тем более, — подумал он. — И приготовится бежать…»
Наконец дверь открылась. Переговариваясь, пересмеиваясь, оттуда вышла компания черепашников.
— Пудинг Рита хвалила, — донёсся мужской голос.
— Она всё подряд хвалит, ты что, веришь? — саркастично возразил женский.
Дверь за собой они закрыли, но Адам взломал её магнитной ключ-отверткой в считанные секунды, первым делом обезвредив сигнализацию над дверью, только колокольчик и звякнул, когда он вошёл, но колокольчики везде звенели. Оказавшись внутри, он быстро огляделся, нет ли кого и бесшумно пошёл мимо длинного, зловонного ряда клеток, уходящих в глубину длинного как змея помещения.
Кого, точнее, чего здесь только не было!
Муравьиного кота он верно унюхал. Тот обитал в первой же клетке, надо сказать, достаточно просторной. Его толстое кольчатое тело было полускрыто сухой травой, Адди бы и не заметил, не зная, что искать. Такие порой находили в Степи медовый муравейник, и выедали всю колонию. Муравьиные жвала ничего не могли сделать его плотному бурому панцирю, а длинный язык позволял забираться в самые извилистые ходы муравьишек, выедать их яйца да закусывать медком. Кот был взрослым и уксусом благоухал так, что даже слизистую резало. Из-за запаха его, наверное, тут и держали, чтобы перебить другую вонь. Чем кормили — непонятно, даже если черепашники держали медоносных муравьёв, такая колония была слишком ценной.
Он двинулся дальше, и снова понял, что не ошибся — в огромном террариуме копошились клопы-могильщики, плоские, с ладонь размером угольно-черные твари густо облепили лапу, кажется, рептилии, только когти и торчали из-под гладких спин, хаотично подергиваясь от мелких и быстрых укусов сотен острых челюстей. Адди содрогнулся и снова пошел вперёд.
Следующий экспонат его поразил: явный генмодификант, помесь, казалось бы, несовместимых зверей, точнее насекомых, по утверждению незабвенной Ольги. В клетке кругами бегал подвижный жук по колено ростом, с бедро длиной. Спереди он походил на обычного носорога, как и полагается, с заострённым, загнутым кверху рогом, с фасеточным крупным глазом, только бескрылый, однако прямо с середины его тело превращалось в длинную вислую жопу, к изумлению Адама — тоже с глазами. Жук притормозил, жопа раздвинула ягодицы и быстро съела с пола салатный лист. Никакая это была не задница, а другое насекомое, с вислыми толстыми складками на морде, как у гусени. Невероятный кадавр изверг из первого рта какашку и пустился вновь по кругу, тупой и быстрый. Зачем это вывели? Для чего? Наверное, спецзаказ. Адам тронулся дальше.
Все его чувства обострились до предела, пока он осматривал клетку за клеткой. Одни были пусты, в других сидели обычные и генмодицифированные существа. Некоторые даже понравились, к примеру — тля с огромными молочными пупырышками. Такую бы — да выпустить в Степь! Цены б ей не было. Он подумал о сладком тлином сыре, о сытных, чуть зеленоватых сливках, и сглотнул слюну. Ещё в одном вольере толпилось целое стадо теплокровных зверьков. Адам видел подобных на картинках в журналах Старого Боба, но там они были огромными по сравнению с человеком, высотой с жука-элефанта, не меньше, с гигантскими кривыми бивнями. Вымерли они задо-олго до войны. Назывались — мамонты, от слова мама. И вот, пожалуйста, по клетке ходило с десяток мамонтов, каждый по колено ростом. Жевали ковыль, чинно пили из куриной поилки, набирая воду в длинный хобот, над ними, охлаждая кудлатые бурые шкуры, гудел термостат, из клетки тянуло прохладой. Под ногами взрослых особей весело носились друг за другом мамонтята с кулак размером. Самец с большими полукруглыми клыками в палец толщиной встревожился при виде Адама и тонко запищал, поднимая хобот. Тоже спецзаказ? Времени рассматривать игривых млекопитающих не было, и он, шаря глазами по сторонам, прошёл мимо.
Наконец, среди множества ароматов мелькнул знакомый — запах репти.
— Няня? — произнёс Адам негромко.
Он подошёл к последней клетке, стоящей перед самой дверью в соседнее помещение. Она была пуста. Никого. Почудилось? Тогда Адди открыл дверь, перед которой оказался, вошёл и неплотно прикрыл её за собой. Звякнул колокольчик.
Это было промежуточное, проходное помещение, с дверями в разные части здания. Пахло в нём теми же зверями, уксусом и хлором, гудела вытяжка, под ней стоял железный длинный стол, с ним рядом — столики для инструментов, отдельно — грязных, отдельно — чистых, а также банок с препаратами. Чуть поодаль — тележка, Адам многократно видел такие.
В тележке, запрокинув голову, лежала ня, с хвостом, обёрнутым вокруг ног. В комнате было достаточно прохладно и сперва Адам решил, что она просто спит холодным сном, но затем увидел, что одна её нога аккуратно обрезана чуть ниже паха, кровь давным-давно запеклась, а широко открытые янтарные глаза застыли, подёрнулись белесой мутью. Мертва она была дня два, не меньше.
Адам попытался закрыть глаза няни, чтоб не видеть мёртвого взгляда, но веки застыли и не хотели опускаться, пришлось дуть на них и греть руками, лишь тогда закрылись, и вышло славно, словно в самом деле спит. Живот её оказался выпотрошенным и пустым, целая кладка продолговатых и маленьких, неразвитых яичек, в три раза меньших, чем спасённое, теснилась в широкой банке без крышки на столе, залитая прозрачным раствором. Не нужно было подходить, чтобы догадаться: оттуда уксусом и несёт. Из-под няниного бока торчал кудлатый трупик дохлого мамонта — отбраковка. Всё вместе — белки, жиры и углеводы для Большой Га. Убийцы даже колец с её хвоста не сняли, и Адам сам стянул и положил за пазуху эти кольца, в том числе обручальное, с кровавой свадьбы, и тонкое, прозрачное, найденное в трещине, в мёртвом убежище из прежней жизни, в которой Адам был счастлив и полон надежд. Его бросило в жар, словно он каким-то образом проглотил горящий уголь, в пальцах закололо. Смертельно захотелось по-детски прижаться к ней, кожей ощутить привычную гладкость чешуи, зеленоватой, с яркими рыжими полосками. Он присел на корточки у тележки
