это ужасно, — пожала я плечами.
— Возьми дерринджер, — предложил муж.
В результате я отправилась в поход за травами с Дашей, «бульдожком» в кармане и Марсом.
Но дело в том, что ирландский волкодав — он волкодав и есть. Его генетика и характер не предполагают агрессии к людям. Порода эта вообще отличается миролюбивым отношением к человеку. А потому и к мужчине, быстро свернувшему с каменистой тропы и поскакавшему к нам на коне… подхватившему меня подмышки и бросившему животом на конскую холку, отнесся спокойно и даже приветливо. Попрыгал вокруг нас и бросился к истошно визжавшей Даше, чтобы поиграть и с ней тоже.
Крепкие мужские руки прижали меня к конскому телу, в ребра слева больно уперлось седло. Я не успела даже испугаться — растерялась… насколько нелепым было то, что случилось. Конь скакал, меня трясло, мужчина что-то приговаривал на татарском. В шоке я даже пыталась что-то понять, различая отдельные слова — может, это ко мне:
— Курыкма сабыр ит... бернинди… рус түгел...
Что привело меня в себя, так это то, что по бедру тяжело хлопал тот самый дерринджер. А еще зверски болел передавленный собственным весом живот. Корсет, давно уже ощущавшийся частью тела, сейчас врезался во все, во что только мог врезаться. Сунуть руку в карман не получилось бы — кто ж даст? Извернувшись, как гадюка, я нащупала курок через ткань, прижала оружие к крупу коня для устойчивости и курок дернула, всеми пальцами нажав где-то внизу рукояти… Все это за какое-то мгновение, не особо надеясь на результат — просто от отчаяния.
Грохот выстрела перекрыл набирающий силу раздраженный мужской голос. Конь громко заржал и сильно дернулся в сторону… нас спасло то, что двигались мы куда-то вверх по склону, а значит, не вскачь.
Сидя на земле, я успела достать из дырявого кармана оружие и нацелить его на Хасбулата.
— Ты думаешь, что творишь? Еще шаг, и стреляю в живот!
Он понял, услышал. И в себя уже, похоже, пришел. Поднял обе руки, будто успокаивая, сделал шаг назад, второй. Кожа на лице юная, шелковая, усы молодые… дурак какой, Господи — трясло меня.
Задержала дыхание, когда, подойдя к коню, он положил руку ему на холку, постоял так… Животное мелко дрожало, держа одну ногу на весу — я прострелила колено. Парень достал из ножен большой тесак… я крепко зажмурилась.
Глухое падение, тяжкий стон… повесив голову, дурной джигит уходил по склону. Даже седло не снял.
Понимая уже, что вся фигня в принципе закончилась, я стала думать… Спонтанное решение, оно же может восприниматься, как ошибка, аффект? Я не хотела огласки. Была даже против того, чтобы об этой глупости — иначе не назовешь, узнал муж. Но понимала, что есть Даша. А ей мои желания, в принципе, всегда были по боку. Она вообще не то чтобы слишком со мной считалась. А так-то оно вообще — посмеяться и забыть. Я отделалась синяками, пострадал только конь. Правда, это было совсем не смешно — животное было жаль.
Отходняк накрыл, только когда оказалась в безопасности рядом с мужем.
— С-сережа, я не должна больше петь? Я не буду… но я же ничего больше не умею! — плакала я, крепко прижимаясь к своей константе и якорю: — Ладушко, надежа, сокол мой ясный, — несло меня на эмоциях.
— Тая…
— Пожалуйста… только без дуэлей, Христа ради! Там просто мальчишка.
— Он мужчина, восемнадцати лет.
— Но он же все понял… внял он, Сережа. Жалеет страшно, что связался с суровой вооруженной теткой… божечки…
Я запомнила эту ночь, как апогей и перигей. Я замаливала грехи и топила свой страх, а он… что он, я не знаю. Но эта ночь… это было сильно. Когда глубоко пофиг — слышат нас или нет, думают плохо или наоборот. Мне было фиолетово, мне было страшно. А еще я поняла, как дорог мне этот человек, этот мужчина. Как боюсь я за него. И я уже готова была отказаться от пения и стихов в принципе, хотя считала своим долгом донести людям все, что помню — не уверена уже была, родится ли Алексей Пешков и станет ли Максимом Горьким, к примеру. А Высоцкий, Цветаева… а как звучал Боярский в «Собаке на сене»? "Сталь покоряется покорно..." А "Солнышко лесное", "Прощание славянки"? А тот же гимн, который Александрова? Чтобы при первых же звуках волоски на теле вставали по стойке смирно... не "Боже, царя храни", а гимн Свободной России! Вот только она должна стать свободной.
И еще куча гениальных произведений, куча талантливого народа — родятся ли они после того, что я здесь натворила? А если родятся, сформирует ли из них жизнь то, что вылепила тогда?
И только я гарантированно остаюсь прежней. Только я помню и знаю!
Сережа рано утром убыл на службу, а я места себе не находила. Теперь я добиралась к нему на верфь на Морионе — жеребце вороной масти в красивых белых чулках на передних ногах. Его подругу звали Леди — классическое имя, подчёркивающее элегантность и утончённость, но мне больше нравился жеребец.
Муж нашелся там, где и должен быть — не на дуэли. От сердца отлегло.
Возвращаясь домой, плакала от счастья, дороги перед собой не видела… а потом задумалась.
— Даша, я стала ужасно плаксивой. Даша?
— Дело наше такое — бабье, — спокойно кивнула она.
А я присела в кресло и рассмеялась. Нет, не факт, конечно…
Но имя Валерия означает — сильная, здоровая, крепкая. Таисия же — «принадлежащая Исиде». Богине, олицетворяющей материнство, женственность, супружескую верность ипло-до-ро-ди-е.
А если так, то что уж?..
Я затаилась и ждала. Не так месячных, как завершения вопроса с удалым Хасбулатом, чтоб его!
Но прошел день, второй… Сережа вел себя как обычно, и потихоньку стало отпускать. Похоже, обошлось таки? Хотелось в это верить.
На третий день закапризничал Дима. Не желал делать гимнастику под началом Ильи Ильича, плохо ел.
— Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный, опечалился чему? — поинтересовалась я.
— Говорит она ему, — продолжил мой четырехлетка и полез на руки обниматься. И защемило так… почему-то опять стало страшно. За него, за себя, за все, что сейчас имею. Я так дорого заплатила за свое тихое счастье!
— А давай что-нибудь веселое споем? — предложила вредине.
— Давай! — обрадовался ребенок, — просто я устал.
— Ну-ну...
Он не говорил и не писал по-английски и по-французски. Знал пока только русские буквы и чиркал потихоньку их на бумаге. Во флотской типографии уже печатали пропись, образец которой
