Труда Тейлор - Аристократ и куртизанка

— Оказывается, Кадудаль все еще с вандейцами, — сообщил он Мадлен. — Скорее всего, и Люк тоже.

Были у него и другие новости — печальные. Тесть Тьери пропал в море.

За день до Рождества приехал Леон, чтобы забрать Мадлен на ферму. Стоял мороз, и она потуже завернулась в плащ. В дороге она думала о муже. Вспоминала, как он болел год назад, и надеялась, что сейчас он в тепле. Она злилась на себя за непрестанные мысли о нем, но поделать ничего не могла. С самого отъезда из Парижа это стало для нее таким же естественным, как дышать или придвигаться поближе к огню зимой.

В городке Савиньи стоял жестокий холод. При дыхании из ноздрей людей и лошадей валили белые клубы пара. Леса, окружавшие некогда тихий и мирный город, оглашались мушкетным огнем и топотом сапог республиканцев, стягивавших кольцо вокруг остатков Великой королевской и католической армии. Этой армии оставалось жить считанные часы.

После длительных тяжелых боев вандейцы жаждали возвращения домой. В Анже их ожидало поражение, и, не сумев пересечь Луару там, они предприняли еще одну попытку — в Ансене. Вздувшаяся зимняя река и отсутствие лодок, реквизированных республиканцами, крайне затруднили переправу. Лишь генералы Стоффле и Ларошжаклен с несколькими сотнями своих людей сумели осуществить ее.

Усталые и деморализованные, убежденные, что все генералы погибли, воины двигались вдоль реки на запад через окутанные туманом топи, пока не добрались до лесов вокруг Савиньи. В город они вошли за два дня до Рождества — Рождества, до которого доживут немногие.

Люк, удерживая на месте нервничающего коня, оглянулся на дома, где решили остановиться на постой вандейцы.

Рядом с ним отчаянно чертыхался Ренар Вобон.

— Никогда у нас это не выйдет! — бубнил он, имея в виду предложенную Кадудалем попытку прорваться.

— Оставаясь, мы выбираем верную смерть, — пытался урезонить его Люк. — Попытка дает шанс.

И они поскакали за гигантом Кадудалем, который, пришпорив коня, устремился в атаку на неприятеля. Затрещали мушкеты, и всадник рядом с Люком упал с лошади в грязь. К счастью, они успели достичь деревьев, прежде чем раздался новый залп. Люк выхватил шпагу и, пригнувшись к лошадиной холке, врезался в республиканскую линию. Шарлемань встал на дыбы, сбив с ног солдата, а Люк почувствовал, как отдался в руке удар шпаги, задевшей чью-то кость. Его правый рукав оросился кровью убитого им республиканца. Кадудаль и его воины прорвались через линию обороны республиканцев и погнали лошадей вперед, к свободе, по низинным лугам.

Но вот просвистела пуля от мушкета, едва не сбив шляпу с головы Люка, и, обернувшись, он увидел, как упал Ренар. Он пропустил скакавшего рядом всадника и повернул коня. Ренар был уже на ногах, не вполне, правда, ему повиновавшихся, из раны у него на плече струилась кровь. Подав Ренару руку, Люк напряг все силы, помогая раненому взобраться в седло позади себя.

Шарлемань был славным конем, но под двойной ношей и он не мог поспеть за остальными. В конце концов, Люк натянул поводья, спешился, помог слезть шурину и перевязал его кровоточащую рану. Пуля застряла в плече Ренара, и ему нужна была квалифицированная помощь. Ренар припомнил, что неподалеку живет знакомая семья, которая могла бы принять его.

— В прежние времена они помогали мне в некоторых торговых операциях.

Эти слова заставили Люка улыбнуться, так как он знал, что Ренар зарабатывал на жизнь контрабандой соли. Он помог здоровяку взобраться на лошадь и повел Шарлеманя на запад, к одинокой ферме в Марэ. Шагая рядом с конем, он вдруг понял, что хочет вернуться домой, к Мадлен. Несмотря на все происшедшее между ними, ему отчаянно захотелось снова увидеть ее, обнять, согреться в домашнем тепле и уюте.

Не раз и не два за месяцы боев он сожалел о своем внезапном отъезде. Он не мог не присоединиться к сражающимся: этого требовали его честь и преданность казненному королю, — но такой отъезд слишком походил на бегство. Обвинения Мадлен причинили ему боль, а он не привык к этому. Ему нравилось ее общество, он хотел делить с ней постель, но, напоминал он себе, и только. Женщины, которые любили его из-за его богатства, и матери, пытавшиеся заполучить его в мужья для своих дочерей по той же причине, научили Люсьена не верить в искренность чувств представительниц прекрасного пола, и лишь Мадлен нужен был он сам. Хотя в его понимании и она продавала свое тело за брак с аристократом. Но на самом деле к их близости вели совсем другие чувства — не алчность или своекорыстие, а истинная любовь, истинная чистота и свежесть эмоций неиспорченной девочки. Мадлен была даже лучше, чем рисовалось ему в мечтах, так почему же он чувствовал себя обманутым?

Только на второй неделе января Мадлен узнала о сокрушительном поражении у Савиньи. Кадудаль вернулся с несколькими шуанами, но о Люке и Ренаре не было никаких вестей. К концу месяца погода ухудшилась. Дорога на Ванн превратилась в сплошное месиво, и никакая повозка не смогла бы проехать ни в город, ни на ферму Мадлен чувствовала себя узницей и твердо решила учиться верховой езде, как только улучшится погода.

Когда в следующее воскресенье Ги заехал проведать ее, она спросила, не будет ли кузен ее учителем. Он пришел в восторг от этой мысли и, поскольку день выдался относительно погожий, настоял на том, чтобы дать первый урок, не откладывая. Его кобыла была хорошо выезжена и обладала смирным норовом, так что Мадлен достигла достаточных успехов, чтобы приобрести некоторую уверенность в себе, и уже предвкушала следующий урок.

Этим вечером, уставшая от свежего воздуха и непривычных физических упражнений, она легла рано и, почитав немного, вскоре заснула. Мадлен не знала, сколько проспала, но свеча на столике у кровати успела почти догореть, когда ее разбудили чьи-то шаги в спальне.

Первым, что она увидела, открыв глаза, были заляпанные грязью штаны. Медленно подняв взгляд, она обнаружила заросшее бородой лицо мужа. Мадлен подумала, что спит, но тут услышала его голос:

— Здравствуй, Мади.

— Люк? — Она сонно села, пытаясь найти слова для выражения охвативших ее чувств: облегчения, радости, нежности, но более всего растерянности оттого, что он появился столь внезапно. Ей хотелось обнять его, чтобы убедиться, что он невредим. Хотелось поцеловать его, и в то же время… в то же время в ней заговорила обида. — Как ты вошел? — наконец спросила она с достойным восхищения спокойствием.

Улыбка исчезла с лица Люка.

— Слуги еще не легли, мадам Лебрун открыла мне. Что-то не похоже, что ты рада видеть меня…

— А чего ты ожидал?.. — парировала она. — За все время не удосужился послать мне хоть пару слов… Одно письмо, Люк, за Бог знает сколько месяцев!