– Ну ежели в самом Житомире, так непременно необходимо подать, – чуть-чуть усмехнулся официант. Люша ответила ему широкой ухмылкой. – Селяночку желаете-с? К ней расстегайчики из налимьих печеночек? Икорку ачуевскую свежую только что завезли…
– На твое усмотрение…
– Селедку и зубровки побольше! – хмуро сказал Гришка Черный.
– Ну уж это непременно-с, не извольте беспокоиться. Как же без селедочки-то?
– А ведь он над нами издевается… – изогнув уголок рта, шепнула Люша Марысе.
– Что ж, – юная судомойка дернула плечиком. – Официант тоже человек и взгляды иметь может.
Она была права. Немолодой официант регулярно читал газеты «Речь» и «Новь», состоял членом своего профсоюза с самого его основания в 1902 году, и еще до основных революционных московских событий неоднократно участвовал в демонстрациях, где официанты во фраках требовали введения восьмичасового рабочего дня, замены чаевых твердым окладом, отмены обязанности нести бремя по неоплаченным гостями счетам и ликвидации всяких позорных прозвищ вроде «человек», «Иван» и обращения на «ты». Впрочем, в политическом смысле он был махровым консерватором, монархистом до мозга костей и искренне считал, что святого, но простоватого царя-батюшку Николая Александровича непрерывно обманывают подлые министры-корыстолюбцы. День 9 января 1905 года, когда в Петербурге по приказу царя расстреляли рабочую демонстрацию с иконами, идущую к Зимнему дворцу, был воистину самым черным днем в его жизни. Потом для успокоения своей души он все-таки убедил себя, что царя во дворце тогда не было, и ему вовремя не доложили…
Марыся пробовала все подаваемые блюда с толком, с чувством, с расстановкой. Мешал Ноздря, который после селедочки с зубровкой норовил то по плечику погладить, то за коленку подержаться. Но готова была терпеть – впечатлений масса и все нужно запомнить для дела – когда еще придется в таком месте побывать! Гришка Черный скучно напивался, не поднимая головы. Оживился лишь один раз – когда статная цыганка – певица, проходя мимо в сопровождении гитариста, остановилась и пропела куплет у их столика, огненно подмигнув Гришке и почему-то Люше. Гришка попытался сунуть ей ассигнацию, она не взяла. Гришка опять насупился. Люша, что-то вспомнив, подозвала буфетчика и попросила передать деньги артистке.
– Покрадет ведь, – буркнул Гришка.
– Ни боже мой! – уверила его Люша. – Не принято.
Сама Люша ела мало и откровенно тяготилась сидением на одном месте. Попросилась в дамскую комнату, а на обратном пути пошла бродить среди тропических зарослей зимнего сада, разглядывать рыбок и птиц. Большой осетр высунул длинную морду из бассейна. «Бедный! – посочувствовала рыбине Люша. – Съедят тебя…»
– Американская звезда, с успехом выступавшая на Бродвее, привезла нам свое озорное искусство… Мисс Глэдис МакДауэлл! – выкрикнул распорядитель.
На небольшой сцене начала выступление густо-напудренная и по-видимому сильно немолодая артистка с номером оригинального жанра. Она пела куплеты, приплясывала с тяжеловатой грацией и одновременно то жонглировала яблоками и апельсинами, то по кругу пускала в воздух три блюда, на которых каким-то непонятным способом держались жаренные, с корочкой, самые настоящие на вид цыплята. Люша остановилась поглядеть. Потом подошла поближе, стараясь разгадать секрет не падающих цыплят. Потом присела на бортик, полускрывшись в плюще, чтобы послушать куплеты. Глэдис пела по-русски – с заметным акцентом, но вполне понятно. Толстые московские купцы, по-видимому завсегдатаи, хорошо знавшие мисс МакДауэлл, приветственно и радостно махали руками и почти в каждую паузу кидали на сцену деньги.
– Эй, Глэдис, а ты «Боже царя храни» могешь?! – вылез какой-то, особенно пьяный. – Давай, американка, за Россию, а?! – помахал в воздухе крупной купюрой. – Самодержавие, православие, народность!!!
Глэдис слегка поклонилась, приветственно притронулась к шляпке с небольшими полями и звонко пропела:
– Московское купечество -
Изломанный аршин.
Ты разве сын Отечества?
Ты просто сукин сын!
Купцы взревели. Кто от восторга, кто от возмущения. Люша тоже высунулась вперед из плюща и зааплодировала.
– Благодаря вас, благодаря… – улыбалась Глэдис и вдруг заметила Люшу.
Миг всматривалась напряженно, наморщив лоб сквозь белила и пудру, и едва ль не взвизгнула. – Лялька?! Лялька Розанова?!!
Тяжело соскочила с эстрадки, в несколько шагов была рядом (оказалась на голову выше девочки), схватила ее за плечи, вгляделась близорукими глазами:
– Нет, нет, сорри, прости, дарлинг… Вижу, вижу теперь… А как чертовски похожа… Вот эта поза, movement (движение – англ.)… И цвета – Ляля, хоть и цыганка, но любила именно так: красное и белое… Я обозналась, глаза к старости worthless (бесполезны – англ.), сорри, детка…
– А цыганка Ляля Розанова – она кто? – спросила Люша. – Вы ее знали?
– Конечно, я ее знала, – усмехнулась Глэдис. – Мы с ней, можно сказать, были girlfriend. Насколько вообще можно дружить с этим племенем…
– А что стало с Лялей потом? – настаивала Люша.
– Потом она вышла замуж, ушла из хора… После до меня доходили слухи, что она умерла, но я не знаю, можно ли им верить… Но что тебе stories from the past (истории из прошлого – англ.), детка?
– Я очень на нее похожа?
– Нет, теперь я вижу, что нет, – твердо ответила Глэдис. – У тебя совсем другие глаза. И кожа белее, и губы тоньше. Но вот movement, фигура, взгляд, общая повадка… Я схватила глазом, как ты стала двигаться и … I was wrong (я была неправа – англ.)…
Люша помедлила, глядя на Глэдис МакДауэлл и как будто оценивая ее по какой-то непонятной шкале. Потом сказала.
– You are not entirely wrong. Apparently, I am the daughter Lyalya Rozanova. (Вы были не так уж и неправы. Кажется, я дочь Ляли Розановой. – англ.)
Даже Гришка заметил какие-то изменения в Люшином облике, когда она возвратилась к столу.
– Люшка, чего? – хмуро спросил он. – Обидел тебя кто? Так нечего шляться где ни попадя, да со всякой швалью базары разводить. Люди-то на свете, знаешь, разные попадаются (эта сентенция особенно умилительно прозвучала в устах Гришки Черного – беглого с каторги вора, вовсе не гнушавшегося при случае пролить человеческую кровь). Сиди как все за столом, вон вина выпей, икрой заешь…
– Гришенька, нам бы с Марыськой сладенького чего-нибудь, – попросила Люша. – Пирожного или хоть кашки с изюмом.
– Человек! – крикнул осмелевший после зубровки и сменившей ее смирновки Гришка. – Подь сюды!
– Марыська, – наклонилась к подруге Люша. – А я теперь знаю, как моя фамилия. Люша Розанова.
