прижимаюсь плечом, просачивается мне под кожу. И еще глубже, в самый центр спокойствия, который тут же начинает щекотать, вызывая у меня два прямо противоположных желания — прижаться к Валерию сильнее или убежать, пока его присутствие не превратило меня в горстку пепла.
Я по очереди представляю их всех.
Валерий слегка кивает, на коллегах женского пола его взгляд не задерживается совсем — мне так кажется — но вот поворот головы в сторону Кирилла Андреевича я очень даже замечаю. И то, что задерживается он на пару секунд, а не просто на один вежливый кивок. Папа Мишеньки сидит, вцепившись в свой бокал, закинув ногу на ногу, потому что на крошечном островке диванчика, который ему оставил Валерий, сидеть как раньше в развалку у него вряд ли получится.
— Инженер, да? — Кирилл Андреевич все-таки не упускает случая вставить ехидное замечание, когда мои коллеги начинают расспрашивать Валерия о подробностях его работы.
— Инженер-геодезист, — поправляет Дровосек. Спокойно и совершено без агрессии, хотя мне кажется, что чтобы нокаутировать отца Мишеньки, ему достаточно и простого разговора. Потому что из интеллектуальные категории примерно как легкая и сверхтяжелая весовые категории в боксе.
— Это вы типа ходите с такой смешной треногой и ставите колышки? — Голос Кирилла Андреевича звучит неестественно бодро. — работа для тех, кому не нашлось места в приличном офисе.
Я чувствую, что пальцы на моей талии слегка сжимаются — чуть-чуть.
И зачем-то тут же укладываю ладонь поверх его руки, которую он держит на подлокотнике.
Не знаю, зачем это делаю — Валерий не происходит впечатление человека, который готов загрызть первого встречного за то, что у того слишком плоские шутки и лишенная деликатности ирония. Кожа у него горячая, и на мое касание он реагирует легким разворотом руки, так, что мои пальцы совершенно естественно переплетаются с его.
И теперь мы как будто держимся за руки.
Валерий медленно поворачивает голову на отца Мишеньки. В его повадках сейчас есть что-то очень звериное, но сытое — как будто прикидывает, стоит ли тратить время на такую мелкую добычу.
— Примерно так, — спокойно отвечает на дурацкое замечание Кирилла Андреевича, чуть плотнее, прижимая меня к себе. Я ерзаю, практически силой подавляя внезапно появившееся желание положить голову ему на плечо. Почему-то это место кажется самым подходящим и очень уютным. — Только мои «колышки» — это опоры для мостов и газопроводов, которые стоят десятилетиями. Ошибка в сантиметр — и чей-то офис, — Валерий делает паузу, выразительно глядя на Кирилла, — может очень эффектно сложиться внутрь себя.
Оксана издает восторженный вдох. Марина хихикает в кулак. Кирилл Андреевич бледнеет и утыкается в меню.
Официант приносит еще целый поднос с хинкали — воздух наполняет аромат специй и кинзы, но я совершенно не могу думать о еде. Только о том, что чувствую под своими ногами колени Валерия — твердые и мускулистые. Ткань моего платья настолько тонкая, что я чувствую шершавую ткань его брюк. И почему-то щекотка внутри становится совершенно невыносимой.
— Ты почему ничего не ешь? — Он наклоняется к самому моему уху. Дыхание щекочет кожу, заставляя по телу бежать целую стаю мурашек. — Хочешь в какой-то другой ресторан?
Ноль сомнений, что если я скажу «да», он просто выведет меня из-за стола, посадит в свою большую красивую машину и повезет… может даже и на край света?
Может хватит уже розовых единорогов разводить, Наташ?
— Нет, все хорошо… — шепчу, не глядя на него, потому что боюсь: если я посмотрю ему в глаза, то просто расплавлюсь прямо здесь, на глазах у педсовета.
Мои щеки пылают, когда он проводит кончиком носа по виску, там, где самая чувствительная кожа — и тут же отстраняется, отвечая на очередную порцию вопросов от моих обожаемых коллег. А я, чтобы скрыть смущение, делаю глоток вина — кажется, оно ударяет в голову с какой-то сказочной силой, потому что в том, как Валерий поглаживает большим пальцем центр моей ладони, ощущается что-то… обещающе-взрослое?
Оксана Викторовна в этот момент смотрит на меня так, будто в центре моего лба висит табло с обратным отсчетом: «До секса с первым встречным осталось…»
Вечер тянется, наполнясь легким шумом в моего голове и пустой болтовней коллег. Они расспрашивают Валерия о горах, о том, как прокладывать мосты, какая работа в его жизни была самой сложной. Марина Николаевна уже совершенно беззастенчиво флиртует, а я только то и делаю, что ёрзаю на его коленях каждый раз, когда она строит ему глазки. Вот же… кикимора!
Обычно я так не выражаюсь, но вино сделало свое грязное дело — барьеры морали рухнули, и я настолько осмелела, что все-таки положила голову Валерию на плечо. Хотя это и превращается в пытку, потому что то, как он двигается, как говорит, как усмехается — очень невероятно мужское и, одновременно, чувственное. В те пару раз, когда у меня был предлог повернуть голову, я натыкалась взглядом на его губы, обрамленные короткой щетиной, и так толком и не поняла, чего мне хотелось больше — потрогать ее пальцами или поцеловать его.
Охо-хо, кажется, Сириусу больше не наливать.
Я отчаянно качаю головой, когда кто-то за столом собирается подлить еще вина.
А когда приносят десерт, я понимаю, что больше не могу здесь находиться, потому что либо ткну в Оксану Викторовну вилкой, либо сойду с ума от того, что ладонь Валерия, которая все время лежала у меня на талии, теперь пришла в движение, и скользит от моей спины до самого копчика, прямо по голой коже.
Только как же уйти?
А что если он захочет остаться? Ну мало ли, вдруг это просто жест вежливости? Благотворительность для «Синего чулка» за то, что нянчилась с его котом?
Я, придерживаясь рукой за стол, поднимаюсь.
Валерий тут же вскидывает голову — смотрит на меня с немым вопросом.
— Мне, наверное, уже пора, — стараюсь говорить спокойно, как будто не происходит ничего такого, и если вдруг он считает чье-то декольте более аппетитным — я не буду наряжаться в костюм Отелло. — Завтра первый рабочий день и я…
Что именно «я» так и не заканчиваю, потому что Валерий тут же встает следом. Сейчас он кажется даже еще выше, чем раньше.
— Конечно. — Он достает из портмоне несколько купюр, кажется, достаточных чтобы оплатить вообще все застолье, оставляет их на столе, хотя счет никто еще не просил. Это не жест хвастовства, скорее, поведение человека, который не считает деньги, потому что знает им цену. — Дамы, Кирилл Андреевич… был рад знакомству.
Мы выходим с террасы, я
