Воронов?! Решили умереть на этих железках, чтобы мне что-то доказать? Что именно? Посмотрите на меня!
Сжимаю его ладонь так сильно, что костяшки ноют.
— Мне не нужны подвиги ценой вашей жизни! Слышите? Мне плевать на показатели и графики, если вы будете лежать здесь трупом! Кто вам позволил так распоряжаться собой? Вы… вы просто невозможный человек!
Даниил смотрит на меня, и в его взгляде медленно проступает то самое тёмное, густое тепло, по которому я так скучала. Генерал не перебивает, лишь уголок его рта чуть-чуть дёргается вверх.
— Варенька… — хрипло выдыхает Воронов. — Это не «администрация центра» сейчас со мной говорит?
Осекаюсь на полуслове, и гнев моментально сменяется острой, пронзительной слабостью. Я всё ещё держу генерала за руку, и моё тепло перетекает в него, а его — в меня. Профессиональная дистанция, которую я так бережно выстраивала, превратилась в пепел под его тяжёлым взглядом.
— Нет, — отвечаю так тихо, что мой голос падает до шёпота. — Сейчас с тобой говорю я. И если ты ещё раз сделаешь нечто подобное, Воронов… я сама тебя пришибу.
В палате снова воцаряется тишина, но она больше не давит. Пальцы генерала в ответ едва заметно сжимают мою ладонь.
Осада закончена.
И я точно знаю, кто в этой битве вышел победителем.
Воронов
Смотрю на неё сквозь тяжёлую мутную пелену, и это лучшее видение за всю мою жизнь. Варя. Растрёпанная, с пылающими щеками, она кричит на меня так, будто я сорвал боевую задачу особой важности. Её пальцы впиваются в мою ладонь, и это показывает, что она до смерти за меня испугалась.
Внутри, под рёбрами, где ещё недавно была пустота, вспыхивает победный огонь. Попалась. Этот обморок стал не слабостью, а максимально эффективным тактическим манёвром (пусть и неосознанным), который пробил брешь в обороне Вари. Воспользуюсь моментом, чтобы окончательно закрепить успех.
— Варя… — мой голос звучит так, будто я наглотался битого стекла, хрипло и едва слышно.
Она моментально замолкает, замирая надо мной, и в её глазах — такая неприкрытая нежность вперемешку с ужасом, что у меня перехватывает дыхание. Я медленно, преодолевая сопротивление онемевших мышц, переворачиваю ладонь и переплетаю свои пальцы с её. Фиксирую добычу. Теперь ты никуда не уйдёшь, доктор Белова.
— Ты сама виновата, — шепчу я, заставляя её ловить каждый мой вздох. — Ты так старательно отгораживалась, а я... Я хотел, чтобы ты посмотрела на меня… Не как на пациента из двенадцатой палаты. А как на мужчину.
У Вари дрожит нижняя губа, и она мотает головой так, что рыжие волосы разметаются по плечам, как пламя.
Так красиво…
— Наклонись немного… — выдыхаю, прикрыв глаза, чтобы не ослепнуть от её великолепия. — Мне трудно говорить.
Она подаётся вперёд, сокращая расстояние до опасного минимума. Я чувствую её тепло и тонкий, цветочный запах волос. И когда лицо Вари оказывается в считаных сантиметрах от моего, я рывком — насколько позволяют силы — подаюсь навстречу и впиваюсь в её губы поцелуем.
Вкусно. Горячо. По-настоящему.
Больше никаких игр, доктор. Теперь мы воюем на одной стороне.
Глава 11. Другая сторона правды
В коридоре непривычно тихо, но в моей голове всё ещё гремит канонада. Губы горят — я всё ещё чувствую на них вкус Даниила, а ладонь будто покалывает от его недавнего рукопожатия. Я буквально парю над полом, направляясь к своему кабинету, и каждый шаг кажется невесомым, будто я сменила рабочие туфли на балетные тапочки.
Я переступила через свою гордость. Растоптала её, сожгла на этом безумном поцелуе. И, Боже мой, как же мне от этого легко! Я проиграла эту войну, сдала все бастионы, но чувствую себя триумфатором, въезжающим в город на золотой колеснице. Пятилетняя обида, которую я бережно берегла, как старую мозоль, вдруг исчезла. Растворилась. Оказалось, что прощать — это не слабость, а просто возможность наконец-то начать дышать полной грудью.
Оставив Воронова отсыпаться под присмотром Семёна, я запираюсь в кабинете. Запах бумаги, антисептика и жасминового чая немного приводит меня в себя. Сажусь в кресло, смотрю на стопку историй болезни и ловлю себя на том, что улыбаюсь. В голове уже зреет план преступления: дождусь вечернего обхода, а потом тайком пронесу Воронову в палату кусок пиццы. Самой вредной, с пеперони и тягучим сыром. Генерал это заслужил.
Мечты о пицце прерывает резкий, бесцеремонный стук. Дверь распахивается, едва не слетая с петель, и в кабинет буквально влетает мужчина в полевой форме вместе с запахом улицы, дождя и крепкого табака. Лицо красное, на лбу — крупные капли пота.
— Доктор Белова? — едва переводя дух, рявкает он. — Майор Ковальчук. Слышал, генералу хуже? Что случилось? Опять откат?
Поднимаюсь, стараясь сохранять профессиональное спокойствие, хотя сердце всё ещё делает кульбиты.
— Успокойтесь, майор. Присядьте, — указываю на стул с потёртой обивкой. — Даниил Викторович просто… немного переусердствовал на тренажёрах. Болевой шок и переутомление. Сейчас он спит, показатели в норме. Это не рецидив, это обычное человеческое упрямство.
Ковальчук шумно выдыхает, стаскивает фуражку и вытирает лоб тыльной стороной ладони. Металлический звук его пряжки на ремне кажется в тишине кабинета слишком громким.
— Уф… Слава богу. А то мы тут уже на уши всё управление подняли. Медведь совсем себя не жалеет. Ох, простите, это его позывной…
Майор вдруг замолкает, прищуривается и начинает пристально меня разглядывать. Я невольно поправляю воротничок халата, чувствуя себя неуютно под этим рентгеновским взглядом.
— Послушайте, доктор… А мы с вами раньше не встречались? Приэльбрусье. Гора Чегет, кажется? Там ещё лавина сошла внезапно, полсклона накрыло. Вы там не были случайно?
Замираю, и в памяти всплывает пронзительный холод, хруст снега и серый туман, скрывший всё небо.
— Была, — отвечаю тихо. — Я в отпуске была, ещё интерном.
— В оранжевой куртке? — Ковальчук расплывается в широкой улыбке, обнажая неровный ряд зубов.
— Да… А вы откуда?..
— То-то я смотрю — лицо знакомое! — он хлопает ладонью по колену. — Вы тогда нам парня одного подлечили, в синем лыжном костюме. Ногу ему шинировали, кровотечение остановили. Спасибо вам огромное, Варвара Алексеевна! Если бы не ваша помощь, мы бы из него информацию не вытрясли. И не нашли бы остальные закладки…
Чувствую, как холодеют кончики пальцев, и перед глазами встаёт тот день. Парень в синем, скулящий от боли, мои окровавленные перчатки на морозе… И Воронов. Который тогда просто бросил меня в снегах, забрав моего раненого и высмеяв мою профессию.
— Что? Какую информацию? Какого террориста? — судорожно хватаюсь за край стола, чувствуя, как реальность начинает опасно крениться.
Ковальчук удивлённо приподнимает брови.
— Так вы
