мне в тебе очень нравится, Варенька.
Она прижимается лбом к моему плечу, и я чувствую, как её слёзы капают на мою футболку. Но теперь это были слёзы счастья.
Глава 12. Без свидетелей
Вестибюль нашего реабилитационного центра сегодня напоминает растревоженный улей. Воздух здесь пропитан густым, тяжёлым ароматом мужского одеколона, запахом свежевыглаженной формы и охапок цветов, которые заполонили стойку регистрации. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь панорамные окна, дробятся на начищенных до зеркального блеска пуговицах и орденских планках сослуживцев Даниила. Гул голосов — низких, рокочущих — то и дело взрывается раскатистым смехом.
Сегодня день выписки. День, который ещё несколько месяцев назад казался нам обоим недостижимым горизонтом.
Я стою чуть в стороне, в своём неизменном белом халате, который сегодня кажется мне особенно тесным в груди — сердце просто не умещается внутри. Ко мне то и дело подходят коллеги, хлопают по плечу, жмут руки. Главврач, сияя лысиной как праздничной иллюминацией, громко заявляет очередному полковнику:
— Это не просто медицина, это чудо! Наша Варвара Алексеевна совершила невозможное. Поставить на ноги человека после таких травм за такой короткий срок — это феноменально!
Тихо улыбаюсь, кивая в ответ на поздравления, но на самом деле я почти не слышу слов. Всё моё внимание сосредоточено на мужчине, который сейчас рядом со мной. Даниил. Он больше не сидит в кресле. Он стоит — твёрдо, уверенно расправив свои огромные плечи. Тёмно-синий китель, который он набросил на правую руку, скрывает ту самую ладонь, которую я сейчас незаметно сжимаю своей.
Под плотной тканью наши пальцы переплетены, и я чувствую его мозолистую, горячую кожу, ощущаю ответное, властное сжатие. Это наше личное, крошечное пространство в центре этого шумного праздника. Мы переговариваемся взглядами. Каждый раз, когда его серые глаза встречаются с моими, по моей коже пробегает знакомая тёплая волна, заставляя сердце сладостно сжиматься.
— Ну что, доктор Белова, — негромко произносит генерал, склоняясь к самому моему уху так, что я ощущаю тепло его дыхания. — Готовьтесь. Вечером я намерен выкрасть вас из этого стерильного рая. Заказал столик в «Метрополе». Хрусталь, крахмальные скатерти, скрипки… Всё, как вы, женщины, любите.
Я слегка толкаю его бедром, не разрывая нашего тайного рукопожатия.
— Никаких скрипок, Даниил, никакого крахмала. Мы идём в мою любимую пиццерию рядом с больницей. Я хочу пеперони и много расплавленного сыра. Мы оба этого заслужили!
Он негромко хмыкает, и я чувствую, как его плечо подрагивает от сдерживаемого смеха.
— Упрямая. Настоящая Валькирия. Ладно, будет тебе пицца. Но чур, выбираю самую острую.
В этот момент к нам, кавалерийским наскоком, приближается майор Ковальчук. Он выглядит торжественно: форма сидит на нём идеально, а лицо сияет искренней радостью. Оглядывается по сторонам, делает шаг ближе и, заговорщицки понизив голос, шепчет, обращаясь сразу к обоим:
— Товарищ генерал, Варвара Алексеевна… Вы уж простите солдата за прямоту, но тут у нас в управлении мужики вторые сутки на нервах. Мы тут поспорили на ящик коньяка… Когда свадебка-то?
Чувствую, как краска моментально заливает мои щёки, и становится жарко так, что воротничок халата вдруг начинает давить на горло. Я пытаюсь отнять руку, но Даниил лишь крепче сжимает мои пальцы под кителем.
— Ковальчук, ты что себе позволяешь? — басит Воронов, но в его голосе нет злости, только ленивое довольство.
Майор, подбадриваемый собственной смелостью, не унимается. Смотрит на мой слегка округлый живот, который подчёркивает затянутый пояс халата, и выдаёт:
— Да мы просто… того… не поймём никак. Варвара Алексеевна у нас просто девушка полненькая, или уже пора детскую коляску в складчину покупать? А то вы как глянете друг на друга, того и гляди линолеум загорится.
В вестибюле на секунду становится подозрительно тихо. Я замираю, глядя на пуговицу на кителе Даниила. Мои «тайные» взгляды, наши ночные посиделки с пиццей в палате, это осторожное рукопожатие под кителем — всё это время мы были как на ладони. Все! Врачи, медсёстры, суровые офицеры видели то, что я так старательно пыталась скрыть.
— Ковальчук, — Даниил делает шаг вперёд, выпуская мою руку и приобнимая меня за талию, уже совершенно открыто, перед всеми. — Про коньяк забудь. Проспорили все. Свадьба будет тогда, когда я научусь танцевать вальс, не отдавив доктору ноги. А по поводу коляски… — он делает паузу, и я чувствую, как его ладонь собственнически ложится мне на поясницу. — Это мы с Варварой Алексеевной обсудим сегодня за ужином. Без свидетелей.
Поднимаю глаза и вижу, как он подмигивает майору, и Ковальчук радостно хлопает в ладоши, а толпа вокруг снова приходит в движение.
Я стою, красная как помидор, чувствуя на себе десятки добрых, понимающих улыбок. Стыд за «раскрытую тайну» внезапно сменяется невероятным, звенящим чувством свободы. Больше не нужно прятаться. Не нужно скрывать свои чувства.
Смотрю на Даниила — сильного, уверенного, своего, и прижимаюсь к его плечу.
— Пицца, — напоминаю шёпотом.
— И двойная порция сыра, — соглашается он, и мы вместе делаем первый шаг к выходу, в нашу новую жизнь за пределами больничных стен.
Воронов
Стою у зеркала в холле, поправляя воротник кителя, и чувствую, как в груди ворочается непривычное, почти мальчишеское волнение. В кармане приятно тяжелит бархатная коробочка — успел, вырвал час у Семёна, пока Варя заполняла обходные листы. Кольцо простое, с одним чистым камнем, без лишней мишуры. Именно такое, как моя Валькирия: честное и ослепительное.
Изначально я планировал какой-нибудь пафосный торт, чтобы спрятать золото внутри, но Варя со своей любовью к пеперони спутала все карты. Что ж, придётся задействовать пиццу. Представляю, как она доберётся до последнего куска и наткнётся на этот сюрприз — уже предвижу её округлившиеся глаза и то, как Варя снова начнёт возмущаться моими «манипуляциями», прежде чем сказать «да».
А слова Ковальчука про коляску… Чёрт возьми! Эта идея засела в голове намертво, вытесняя даже мысли о службе. Представляю Варю — уютную, статную, с моим сыном или дочкой на руках — и понимаю, что это и есть главная высота, которую я обязан взять. Сегодня мы съедим эту пиццу, а завтра я начну новую осаду.
Ведь наслаждаться победой над моей Валькирией — самое приятное в этой жизни!
Больше не медлю. Пора выходить. Самая важная операция в моей жизни начинается прямо сейчас. Стискиваю коробочку в кармане влажными от волнения пальцами.
Эпилог. Самый важный десант
Рёв винтов «вертушки» заглушает все мысли, но не может унять дрожь в кармане разгрузки. Достаю телефон, щурясь от закатного солнца, бьющего в иллюминатор. Одна короткая смс
