не знали? Тот «лыжник» в синем и заложил первую бомбу под опору подъёмника. Вот и рвануло, лавину спровоцировало. Он ещё четыре штуки в туристической зоне заложил, гад. Если бы вы его тогда не спасли, он бы допроса не дождался — загнулся бы от шока. А так — почти всё удалось ликвидировать вовремя.
— Почти? — это слово царапает мне горло, как наждачная бумага.
Майор становится серьёзным. Он вертит в руках фуражку, рассматривая кокарду.
— На разминировании четвёртой генерала и зацепило. Он сам полез, времени не было сапёров ждать. Взрыв был направленный, его приложило крепко — осколки, контузия. Но Воронов через три дня из госпиталя под расписку сбежал. С дыркой в боку и перевязанной головой. Пытался пятую точку найти, шёл по следам того гада…
— И нашёл? — почти не слышу своего голоса.
— Не успел. Она уже взорвалась. Хорошо хоть, в старом заброшенном сарае, в стороне от троп. Жертв не было, только сарай в щепки. Но Даниил Викторович до сих пор себе простить не может, что ту, четвёртую, нечисто взял и потерял время.
Ковальчук встаёт, надевает фуражку и кивает мне.
— Ладно, пойду я. Главное, что живой. Спасибо ещё раз, доктор. За парня того. Хоть он и мразь, но жизни спасены.
Он уходит, и дверь закрывается с негромким щелчком. А я остаюсь сидеть, глядя на свои руки. Те самые руки, которыми я когда-то спасала убийцу.
Пять лет назад я думала, что Воронов бросил меня из пренебрежения к «лишнему балласту», и считала его чёрствым солдафоном, а он в это время лез на бомбу. А после истекал кровью и уходил из больницы недолеченным, чтобы спасти людей от взрыва. Пока я обижалась и лелеяла свою «травму», генерал самоотверженно делал свою работу.
В горле жжёт. Перед глазами всё плывёт, и обжигающая слеза скользит по щеке, капает прямо на историю болезни пациента из двенадцатой палаты.
Боже мой, Даниил… Что же я наговорила тебе тогда? Про «балласт», про «инфантильность»…
Закрываю лицо руками. Происшедшее видится с другой стороны, и это новое знание жжёт сильнее, чем любая обида. Я должна вернуться к Воронову. Прямо сейчас. И не с пиццей, а с чем-то гораздо более важным. С признанием того, что я никогда его не знала. И что я хочу узнать его по-настоящему.
Воронов
Просыпаюсь от того, что тишина в палате изменилась. Пустая и колючая, она вдруг становится тёплой, наполненная едва слышным дыханием и запахом, который я узнаю из тысячи. Варя.
Открываю глаза медленно, поскольку тело всё ещё кажется чужим, набитым мокрой ватой, а в пояснице тупо ноет после моего «рекорда» на тренажёре. Но когда вижу её — сидящую на краешке кровати, боль отступает. Адреналин, смешанный с какой-то детской, почти забытой нежностью, бьёт в кровь похлеще любого допинга.
Тот поцелуй... Он до сих пор горит на моих губах. Это не было жестом отчаяния. Для меня это стало личной победой, важнее всех генеральских звёзд. Я доказал себе — в первую очередь себе, — что даже в инвалидном кресле я всё ещё мужчина. Я значим и способен добиться ответных чувств от женщины, которая мне нравится.
Варя замечает, что я проснулся, и вздрагивает. Нервно поправляет халат и тут же тянется к тумбочке.
— Проснулся, герой? — её голос тихий, без тени ледяных ноток, которые звучали все эти дни.
Я смотрю на неё и чувствую, как внутри расслабляется тугой узел, который я затягивал последние дни. Всё, хватит. Война закончена. Мне больше не нужно язвить, не нужно провоцировать Варю, чтобы увидеть её настоящие эмоции. Барьеры пали, и я наконец-то могу просто быть собой.
— Проснулся, — хрипло отвечаю я и пробую улыбнуться. — Долго был в отключке?
— Достаточно, чтобы я успела сойти с ума, — она достаёт из бумажного пакета треугольный кусок пиццы, и по палате тут же разносится божественный, грешный запах базилика, пеперони и расплавленного сыра. — Держи. Тебе сейчас нужны углеводы. Только никому не говори, это же нарушение диеты.
Принимаю еду из её рук, наши пальцы на мгновение соприкасаются, и по руке проходит знакомый электрический разряд. Пицца на вкус — как сама жизнь. Тягучий сыр, острое мясо, хрустящая корочка.
— Вкусно, Варя. Невероятно вкусно, — ем, не сводя с неё глаз. — Но ты вкуснее.
Варя смотрит на меня в ответ, и в свете ночника я замечаю, как блестят её глаза, но не от радости. В уголках скапливается влага, и вот одна слеза — тяжёлая, прозрачная — скатывается по её щеке.
— Эй, ты чего? — я откладываю кусок на салфетку и тянусь к ней, перехватывая руку. — Варя, ну ты чего? Живой я, видишь? Чуть-чуть не рассчитал силы, с кем не бывает.
Но её прорывает. Варя всхлипывает, закрывает лицо свободной рукой, и плечи её начинают мелко дрожать.
— Даниил... какой же ты... — вскочив, она захлёбывается словами. — Я ведь всё это время... все эти пять лет... я тебя так ненавидела. За ту фразу на Чегете. За «лишний балласт». Каждое утро просыпалась и думала, как ты мог тогда проигнорировать меня и так легко перечеркнуть мою профессию, ранить мою гордость... Я так обижалась, Даня. И работала как проклятая, чтобы доказать, что я настоящий врач!..
Слушаю её, и моё сердце сжимается так, что становится трудно дышать. Её плач ранит мне сердце, и я чувствую её боль как свою собственную. А ещё осознаю, что симпатичная «Апельсинка», которая своим ярким жизнерадостным пуховиком придала мне сил сражаться дальше, и была моей Варенькой.
А я её не узнал, хотя слово «балласт» царапало слух.
— Варя, послушай меня... — тяну её на себя, заставляя снова сесть на край кровати. — Посмотри на меня.
Варя поднимает заплаканное лицо. Кончик носа покраснел, ресницы слиплись, и теперь я не понимаю, как не узнал ту отважную девушку. Что тогда, что сейчас она кажется мне самой красивой женщиной в мире.
— Я никогда не считал тебя балластом. Никогда. Тот день... Ты была такой яркой! Такой дерзкой и настойчивой… Почти залезла в вертолёт без разрешения. Но лететь с нами было опасно, и тебе стоило дождаться спасателей. Понимаешь?
Поглаживаю её по руке, понимая, что сейчас наступает момент полной честности. Не терплю двусмысленности, а сейчас в воздухе висит слишком много недосказанного. И я не хочу, чтобы Варя любила «героя» из рассказов сослуживцев, а хочу, чтобы она видела меня настоящего, со всеми достоинствами и недостатками.
— Вот я и наговорил тебе всякого, чтобы остановить отважную девушку-врача. Что сейчас, что тогда ты была настоящей Валькирией! И это
