снегу, — сказал он.
— И что?
— И то. Замерзнешь через пять минут. Заболеешь. Начнешь ныть.
— Я не ною.
— Ты уже ноешь, — спокойно заметил он.
Я сжала губы. Злость поднялась быстро — именно потому, что аргумент был… нормальный. Не «не лезь», не «опасно», не «я сказал». Просто — «ты мокрая и холодная».
— Это отговорка, — возразила я.
Он чуть наклонился ко мне, чтобы слышно было только мне.
— Это не отговорка. Это причина, — произнёс он тихо. — А ещё там сейчас не место для тебя. Поняла?
Я хотела спросить: почему ты так уверен? Сказать: я видела твою руку в руке Гаджиева. Хотела много чего. Но слова застряли.
Поэтому я кивнула, будто согласилась.
— Ладно, — произнесла я. — Ещё раз на санках. И домой.
Тимур не стал возражать. Просто взял веревку, подтянул санки ближе.
— Садись, — повторил он.
Я устроилась, натянула капюшон, спрятала подбородок в шарф.
— Только не в сугроб, — предупредила я.
— Не обещаю, — хмыкнул он.
Толчок — и мир снова поехал.
Внизу, смеясь и отплевываясь снегом, я вдруг заметила, что Тимур не смеётся. Он не смотрел ни на горку, ни на людей.
Глаза впились в мое лицо. И в его взгляде появилось что-то новое, куда более опасное, чем холодное равнодушие.
Глава 22
Санки мы возвращали молча.
Я держала верёвку, пока администраторша ставила галочку в каком-то своём списке и делала вид, что ей всё равно. Её взгляд скользнул по нам — привычный, ленивый, «опять вы». Тимур кивнул и потянул меня к дорожке.
Снег скрипел под ботинками. После смеха на горке тишина между нами звучала громче. Я пыталась поймать в себе остаток лёгкости — не выходило. В голове всё равно всплывала картинка: чёрные машины, рукопожатие, как печать.
Тимур шёл рядом и не трогал меня. Только иногда чуть смещался, чтобы заслонить от ветра. У домика он открыл дверь первым, пропуская меня внутрь. Тёплый воздух пах деревом и крепким чаем. Я скинула капюшон, и волосы сразу полезли в лицо.
— Снимай мокрое, — сказал он.
Я фыркнула:
— Приказываешь?
Он не ответил. Просто подошел сзади и, не спрашивая, расправил мне шарф. Его пальцы коснулись шеи — быстро, деловито. Но я всё равно вздрогнула. От близости. От того, как легко он может быть рядом, не спрашивая разрешения.
Я стянула куртку, и рукав зацепился за манжету. Чертыхнулась, дернула — и тут его руки оказались на моих плечах. Он помог одним движением, снял куртку, повесил на крючок.
Слишком близко.
Я почувствовала его дыхание у виска — тёплое, спокойное. И поймала взгляд в зеркале над тумбочкой: он смотрел не на куртку. На меня. И задержался на секунду дольше, чем «случайно».
У меня внутри что-то дернулось, неприятно сладко.
Я отвернулась, будто меня ударили.
— Проголодалась? — спросил он как ни в чём не бывало.
— Немного, — ответила я и сразу пожалела. Словно дала ему ещё один повод руководить.
Тимур уже шагнул к кухне, открыл холодильник. Достал хлеб, сыр, яйца. Место на столе было мало, и мы оказались в одном углу вдвоём — как в лифте, где нельзя сделать шаг в сторону.
Я встала к раковине, включила воду. Он рядом раскладывал продукты, и каждый раз, когда тянулся за чем-то, его рука проходила слишком близко от моей спины.
— Не стой так, — сказал он.
— Как?
— Как будто ждёшь удара.
Я резко обернулась:
— Я не жду.
Он посмотрел на меня спокойно, но в глазах мелькнуло что-то… живое. Не привычное «контроль и холод». Другое.
— Яйца будешь? — спросил он, словно мы обсуждаем меню, а не то, что у меня всё внутри на грани.
— Буду, — выдавила я.
Тимур поставил сковороду, щелкнул газом. Я попыталась помочь — полезла в пакет за солью, он одновременно потянулся за ножом, и мы столкнулись.
Не грубо — телом о тело, на долю секунды.
Я замерла. Он тоже.
Его ладонь легла мне на талию — словно чтобы удержать, чтобы я не стукнулась о край стола. И не убрал сразу.
Сердце ударило один раз — громко, бесстыдно.
Он наклонился чуть ближе. Я почувствовала запах — холод с улицы, кофе, что-то мужское, сухое. Его пальцы на талии стали тяжелее. Я не двигалась. Не потому что хотела. Просто не успела.
И в этот момент он почти коснулся моих губ.
Почти.
Я сорвалась, как от ожога:
— Что с Маратом?
Слова вылетели резко и чуждо, как выстрел в тёплой комнате.
Тимур отступил на полшага. Ладонь исчезла с моей талии так же быстро, как появилась. Он отвернулся к плите, будто я спросила про температуру воды.
— Поешь сначала, — произнес он.
— Нет.
Он поднял голову, посмотрел на меня через плечо.
— Алина…
— Я видела, — перебила я. Голос дрожал, но я удержала его. — Я видела, как ты жал руку Гаджиеву.
Тишина повисла мгновенно. Даже сковорода будто перестала шипеть.
Тимур медленно снял ее с огня, поставил на подставку. Потом повернулся ко мне полностью.
— Я догадывался, — сказал он ровно.
У меня в горле пересохло.
— О чём?
Он смотрел прямо, без попытки смягчить.
— О том, что ты слишком любопытная.
Я сжала пальцы до боли.
— Так скажи. Что ты сделал.
Тимур выдержал паузу — короткую, будто взвесил, стоит ли. Потом произнёс:
— Я отдал ему Марата.
У меня пол уехал из-под ног.
— Ты… — я выдохнула, — ты сдал его?
— Да.
— Зачем? — я почти шепнула, и это было хуже крика. — Зачем ты тогда… всё это? Домики, я, санки…
Его челюсть дёрнулась.
— Он муж моей сестры, — сказал Тимур.
Слова прозвучали просто. Без трагедии. Как факт, который ломает чужую жизнь одним ударом.
Я не сразу поняла.
Потом поняла — и стало пусто.
— И… — я с трудом сглотнула, — и ты приехал… из-за неё?
— Я собирался разделаться с ним сам. Как мужчина с мужчиной, — ответил Тимур с усмешкой. — Он должен был заплатить за то, что сделал с ней. Но потом понял, что Гаджиев справится с этим даже лучше.
Я смотрела на него и вдруг ясно увидела: это не «романтический спасатель». Это мужчина, который пришел закрывать долги. Кровью или деньгами — неважно.
Я вдохнула, и воздух обжег горло.
— А я? — спросила я тихо.
Тимур не моргнул.
Я повторила, потому что он молчал:
— Зачем тогда я здесь?
Глава 23
— А я? — спросила я тихо. — Зачем тогда я здесь?
Тимур не ответил сразу. Он стоял напротив, в полуметре, и кухня
