уже убирала, но сегодня по привычке снова достала.
Руки дрожали.
Я делала вид, что всё в порядке. Надо же как-то жить.
Кира и Надя с утра смотрели мультики, и, слава Богу, не задавали вопросов. Но они обязательно начнут. Не сегодня, так завтра.
Как объяснить детям, что их отец выбрал другую семью?
Громкий звонок в дверь пронзил утреннюю тишину.
Я вздрогнула.
Открыла.
На пороге стояла мама.
Тёплая, светлая, с доброй улыбкой, как всегда. В одной руке держала сумку, в другой — контейнер с пирожками.
— Алёнушка, милая, привет! — она шагнула ко мне, чмокнула в щёку. — Испекла вам пирожки. Вадиму любимые, с мясом. Ну что ты стоишь, помоги матери занести!
Я замерла.
Любимые пирожки Вадима.
— Доченька, что с тобой? Ты какая-то бледная…
Я не успела ничего сказать, она уже прошла на кухню, поставила контейнер на стол, посмотрела вокруг.
— Где Вадик? — спросила она, заглядывая в коридор. — Вадик, зять мой дорогой, ты где там? Иди пробуй, пока горячие!
Я сжала руки в кулаки.
— Мам…
Она обернулась.
— Что, солнышко?
Я сглотнула.
— Вадима больше не будет.
— Что? — она нахмурилась, потом рассмеялась. — В смысле «не будет»? Ты что, шутишь?
— Он ушёл, мама.
Голос дрогнул.
— Куда ушёл?
— Ушёл, мам. Навсегда.
Она смотрела на меня несколько секунд, потом помотала головой.
— Не говори глупости. Это Вадик. Он тебя всю жизнь любит. Он за тобой с первого класса бегал, надышаться на тебя не мог!
Я закрыла лицо руками.
— Мам, он нас бросил…
— Перестань! Может, ты что-то не так поняла?
— Он собрал вещи и уехал!
Мама замерла.
— Алёна… нет…
— Да, мам. Он сказал, что я больше не могу рожать, что хочет сына. И… и… — меня затрясло, — и у него другая…
Словно плотина прорвалась.
Я разрыдалась.
Бросилась к маме, вцепилась в неё, будто только она могла меня спасти.
— Мам, что мне делать?! Как жить без него?!
Она гладит меня по спине, но я чувствую, как её руки тоже дрожат.
— Нет… Нет… — она шепчет, качая головой. — Вадик так не мог. Не мог, доченька…
Но её голос тоже ломается.
Я всхлипываю.
— Мог, мама. Он ушёл.
— Это не может быть правдой, это какой-то сон…
— Я тоже так думала…
Мама закрывает рот ладонью.
Глаза у неё наполняются слезами.
И вот уже не только я плачу.
Она тоже.
Мы стоим в кухне, обнявшись, и рыдаем в голос.
Хорошо, что девочки в детской и ничего этого не слышат.
* * *
Мы долго сидели в кухне.
Я всхлипывала, уткнувшись в мамино плечо, а она гладила меня по голове, тихо повторяя одни и те же слова:
— Этого не может быть.
— Нет, Алёна, он так не мог…
Но он мог.
Он ушёл.
Мама тяжело выдохнула, обняла меня крепче.
— Как же так… Господи, как же так…
Я слышала, как её дыхание сбивается, как оно становится прерывистым. Она тоже не верит. Ей тоже больно.
Потому что для неё Вадик всегда был не просто зятем.
Для неё он был сыном.
Я закрыла глаза.
Помню, как ему было шестнадцать. Как они с родителями возвращались с дачи. Как их машина попала в аварию.
В один день Вадим потерял всех.
Я тогда ничего не понимала. Мне тоже было шестнадцать, и в моём мире такого просто не могло случиться.
Но оно случилось.
Помню, как он стоял в дверях нашей квартиры, такой потерянный, с опущенными плечами и пустым взглядом.
Помню, как мама прижала его к себе, погладила по голове, как маленького.
— Теперь ты наш, Вадик, — сказала она тогда.
Он молчал.
Но обнял её в ответ.
С того дня мама стала для него второй матерью. А он — сыном, которого у неё никогда не было.
Она пекла ему пирожки, проверяла, тепло ли он одет, следила, чтобы он вовремя ел.
Когда мы поженились, она плакала так, будто выдавала замуж сразу двоих детей.
А теперь он предал не только меня.
Он предал её.
Мама медленно отстранилась, посмотрела на меня покрасневшими глазами.
— Он вернётся, — вдруг сказала она, срывающимся голосом.
Я покачала головой.
— Нет, мама.
— Вернётся, — упрямо повторила она. — Он не мог просто так. Не мог.
Она всё ещё не верит.
Она отказывается верить.
Я понимаю.
Но я уже знаю правду.
Он не вернётся.
* * *
Полгода.
Шесть месяцев я жила в этой лжи.
Сначала казалось, что чуть-чуть подождать — и станет легче. Придумаются правильные слова. Найдётся момент, когда можно будет сказать, и это не раздавит их сердца.
Но легче не стало.
Каждый раз, когда девочки спрашивали, когда папа приедет, я улыбалась и говорила: «Скоро».
Каждый раз, когда Кира садилась у телефона, ждала звонка, когда Надя выходила в новой кофте, потому что папа её подарил, у меня внутри что-то ломалось.
Я должна была сказать им правду. Давно.
Но я не смогла.
И теперь момент выбора у меня украли.
— Мам…
Надя стоит в дверях.
Растрёпанные косички, заплаканные глаза, сдёрнутая шапка в руках.
Я даже не успеваю спросить, что случилось.
— Это правда? — её голос дрожит, маленькие пальцы сжимаются в кулаки.
— Что, милая?
— Что папа нас бросил.
Я не дышу.
Сердце резко проваливается куда-то вниз, а в голове только одна мысль: нет. Не сейчас. Я ещё не готова.
— Кто тебе это сказал?
— В школе… — Надя шумно втягивает носом воздух. — Девочка какая-то… Или мальчик… Я не помню. Они смеялись и сказали, что папа ушёл в другую семью. Что у него новая жена. Что… что он больше никогда не вернётся.
Я смотрю на неё и не могу сказать ни слова.
Она ждёт.
Ждёт, что я рассмеюсь, покачаю головой и скажу: «Глупости, милая. Это просто слухи».
Ждёт, что я скажу ей ложь.
Но я не могу.
Я вижу, как в её глазах загорается надежда. Как она ищет подтверждение, что это неправда.
Но я не могу её обмануть.
— Мама… — она делает шаг ко мне, шепчет, словно боится произнести это вслух. — Он правда нас бросил?
Я открываю рот, но слова не идут.
Что я могу сказать?
Что он собрал чемодан и ушёл, не оглянувшись? Что я рыдала ночами, но он ни разу не позвонил? Что я молилась, чтобы он одумался, но его не волновало, как мы тут без него?
Что он выбрал другую семью, другого ребёнка, другую женщину?
Я сглатываю и тихо киваю.
— Да.
Я слышу, как Надя резко втягивает воздух.
И всё.
Она падает на колени прямо в прихожей и закрывает
