лицо руками.
— Значит, правда…
И рыдает, захлёбываясь слезами.
Громко, надрывно, срываясь на всхлипы, сжимая шапку так, что пальцы белеют.
Я не могу её остановить. Не могу сказать ничего такого, что бы сделало этот момент легче.
Опускаюсь рядом, хватаю её в охапку, прижимаю к себе, глажу по голове.
Она дрожит в моих руках, цепляется за мою кофту, давится всхлипами.
— Он же нас любил, мама… — её голос ломается. — Он же говорил… Он обещал…
Я обнимаю её крепче, глажу по голове, целую в макушку.
— Наденька, солнышко, тише…
Но она уже не слышит.
Вдруг тихие шаги.
Я вздыхаю, поднимаю голову и вижу, как Кира стоит в дверях детской.
Глазки сонные, волосы растрёпаны. Она зевает, тянет к себе плюшевого зайца, а потом видит Надю.
Видит, как сестра рыдает.
— Надя? — тихонько спрашивает она. — Ты чего плачешь?
Надя резко поднимает голову.
— Папа нас бросил!
Голос полный боли. Громкий. Почти крик.
Кира моргает.
— Чего?
— Папа ушёл! Его больше не будет!
— Нет… — Кира качает головой, смаргивая слёзы, которые ещё не понимает. — Нет, это неправда!
— Правда! — Надя вскрикивает, глядя на неё с отчаянием. — Он не любит нас, Кира! У него теперь другая семья!
— Ты врёшь!
Кира топает ножкой, сжимает своего зайца.
— Ты врёшь! Папа скоро вернётся!
— Не вернётся!
— Вернётся!
— Нет!
— Вернётся! — Кира уже плачет, захлёбывается, губки дрожат. — Он обещал!
— Он солгал!
Я сжимаю виски, тяжело дышу.
— Девочки…
— Он не бросил нас! — Кира трясёт головой, шмыгает носиком. — Он не мог… он не мог…
Надя вскакивает, лицо залито слезами.
— Он ушёл, Кира! Он собрал чемодан и ушёл!
Кира смотрит на неё, потом переводит взгляд на меня.
— Мамочка… — её губы дрожат. — Это правда?
Я сглатываю.
— Правда, солнышко…
— Папа не любит нас?
Я резко выдыхаю.
Боже, как же больно…
— Нет, Кирюш… Это не так…
— А как?
Я не знаю, как объяснить это четырёхлетнему ребёнку.
Как сказать, что её отец выбрал другую семью?
Кира всхлипывает, утыкается в зайца.
— Я хочу к папе…
Надя взрывается.
— Его нет! Папа не придёт! Папа нас не хочет!
Кира рыдает в голос.
— Нет! Я хочу к нему! Хочу, чтобы он меня обнял! Хочу, чтобы он пришёл! Хочу, хочу, хочу!
Она падает на колени, качается взад-вперёд, ревёт так, что у меня сердце разрывается.
Я бросаюсь к ней, обнимаю, глажу по спине, но это не помогает.
Рядом рыдает Надя.
Обе мои девочки.
Обе разбиты.
Обеим больно.
Я чувствую, как внутри меня что-то ломается окончательно.
— Он нас больше не любит, мама?..
Этот шёпот врезается в меня сильнее ножа.
Я закрываю глаза, обнимаю их крепче.
— Я вас люблю, мои родные… Я вас никогда не оставлю…
Но этого мало. Этого никогда не будет достаточно. Потому что, сколько бы я их ни любила…
Им нужен был отец, которого у них уже никогда не будет.
* * *
Я думала, что дна уже достигла.
Но оказалось, что дно всегда можно пробить ещё глубже.
Прошло шесть месяцев с того дня, как Вадим закрыл за собой дверь.
Шесть месяцев тишины.
Шесть месяцев, за которые он ни разу не позвонил.
Шесть месяцев, пока я ждала, пыталась понять, пыталась объяснить девочкам, почему папа не появляется.
И вот теперь, спустя полгода, он вдруг вернулся.
Но не ко мне.
Не к девочкам.
А просто чтобы завершить свои дела.
— Мам… — мой голос дрожал. — Он был за границей. С ней.
Мама замерла.
— С Оксаной Долговой?
Я кивнула, чувствуя, как внутри всё кипит.
— Полгода, мам. Полгода он развлекался где-то с этой гадиной, отдыхал, строил новую жизнь. А теперь, когда вернулся, вспомнил, что неплохо бы оформить развод!
Я сорвалась на смех. Горький, рваный.
— Ты понимаешь? Даже не сразу! Не сразу, мама! Ему было настолько плевать, что он подумал об этом только сейчас!
Мама зажала рот ладонью.
— Господи, Алёна…
Я схватилась за край стола, пытаясь сдержать дрожь.
— Мы с ним три года работали на этой фабрике! ТРИ! И он даже не смотрел в её сторону!
Оксана Долгова всегда была из другого мира.
Дочь хозяина фабрики. Богатая. Уверенная. Знала, чего хочет, и всегда получала.
Её отец показывал Вадиму на неё.
Постоянно.
Намекал.
Подталкивал.
“Такая жена тебе бы подошла, Вадик. Умница, красавица, из хорошей семьи.”
А Вадим смеялся.
— Ты только посмотри на неё, — говорил он мне как-то вечером, когда мы вместе уезжали с работы. — Ну что мне с ней делать?
Я тоже смеялась.
Мы тогда смеялись вместе.
А теперь?
Теперь всё это оказалось ложью.
Он уехал с ней.
Вместо того, чтобы разобраться в своём браке.
Вместо того, чтобы поговорить со мной.
Вместо того, чтобы подумать о дочках.
Он просто собрал вещи и уехал с ней.
— Алён, давай ты сядешь… — мама дотронулась до моего плеча.
— Нет.
Я не могла сесть.
Не могла успокоиться.
Я ненавидела его.
До дрожи. До тошноты. До боли в груди.
Шесть месяцев.
Шесть месяцев я не спала ночами.
Шесть месяцев ловила себя на том, что слушаю, не хлопнет ли дверь.
Шесть месяцев пыталась объяснить дочкам, почему папы нет.
А он валялся на пляжах с богатенькой невестой.
Я глубоко вдохнула.
Всё.
Я больше не жду.
Я больше не надеюсь.
Я не верю в его сожаление.
Ему не было больно.
Он даже не вспоминал о нас.
Через два дня после его возвращения ко мне пришёл адвокат.
Не сам.
Не Вадим.
Он не нашёл времени поговорить со мной лично.
Просто прислал человека в дорогом костюме, с ровным голосом и холодным взглядом.
— Вам стоит подписать, — сказал он.
Я молчала.
— Ваш бывший муж теперь в достойной семье. Вам не стоит надеяться на его возвращение.
Я медленно подняла на него взгляд.
— В достойной семье?
— Да.
Я судорожно втянула воздух.
— То есть со мной было недостойно?
Адвокат не смутился.
— Просто другой уровень.
Другой. Уровень.
Эти слова врезались в меня, как нож в грудь.
— Вы ведь понимаете, чьим зятем он станет, — продолжил он. — Борис Александрович лично позаботится о будущем Вадима.
Фабрика.
Они всё купили.
Не только Вадима.
Меня они тоже купили — за жалкие алименты, которые он теперь присылает каждый месяц, как налог на совесть.
Я подписала документы.
Без истерик.
Без слёз.
Просто поставила подпись и молча вернула их адвокату.
Что мне оставалось?
Тягаться с дочерью хозяина фабрики?
Пытаться что-то оспаривать?
Ради чего?
Ради мужчины, который предал нас?
Я вышла из кабинета, сделала несколько шагов по коридору и остановилась.
Всё.
Конец.
Я больше не его
