окну.
Это было так неожиданно и абсурдно, что напряжение на миг ослабло.
А потом её голос изменился.
Это был раскалённый металл.
Слова лились потоком, резкие, точные, не оставляющие пространства для оправданий.
«Идиоты».
«Кинули во всех смыслах».
Я стоял, застыв, слушая.
И внутри что-то переворачивалось.
Щемящее, странное, почти болезненное чувство.
Меня… защищали.
Никто и никогда не вставал между мной и проблемой.
С детства всё сам.
В экспедициях – сам, потому что ты либо справляешься, либо подводишь всех.
Друзья… те, кого я считал друзьями, предпочли пожертвовать мной и сделали это за моей спиной, втихую.
А эта женщина, которую я знаю меньше суток, с которой меня связывают лишь вынужденная близость и безумная, страстная ночь, вцепилась в моего обидчика с яростью медведицы, защищающей свою семью.
Я смотрел на неё разгорячённое лицо, сверкающие глаза, на то, как она сжимала телефон.
Она была хрупкой.
На её фоне я – гора.
Но в этот момент она казалась титаном.
Генералом, ведущим в бой за мою же честь.
И это было… чертовски необычно и очень приятно.
Не самоутверждение за счёт её гнева, нет.
А то глубинное, почти забытое чувство, что ты не один.
Кто-то видит несправедливость, направленную против тебя, и не может этого стерпеть.
Кто-то готов обжечься твоим огнём, чтобы отогреть тебя самого.
Это была не жалость, а солидарность.
Дикая, бескомпромиссная, идущая от самого сердца.
И её финальный «выстрел»… «Обидите Захара ещё раз, будете иметь дело со мной».
Она брала ответственность.
Ставила себя между мной и всем миром.
Когда она сунула мне телефон обратно, в её глазах ещё горели угольки гнева, но где-то в глубине уже пробивалась неуверенность: «А не переборщила ли я?»
В этот момент всё во мне, вся накопленная годами броня самодостаточности, вся привычка держать дистанцию, рухнула.
Не рассыпалась, а просто стала не нужна.
Передо мной стояла не «женщина, с которой у меня случился секс».
Стояла Юля.
Та, что нашла меня в лесу на морозе.
Та, что взяла с собой, накормила, постелила постель.
Та, что сейчас отчаянно, смешно и прекрасно сражалась за моё поруганное достоинство.
Я взял телефон, закончил разговор на удивление на мирной ноте.
Серёга даже прощения попросил, скорее, не передо мной, а перед этим ураганом в женском обличье.
Положил трубку.
Тишина в комнате стала физически ощутимой, наполненной отзвуками её крика.
Она заёрзала, спросила: «Глупо, да?»
Смущённо, уже отступая от образа разъярённой фурии.
И назвала меня «золотом».
У меня перехватило дыхание.
Впервые за долгие годы я чувствовал… лёгкость.
Странную, головокружительную лёгкость.
Как будто кто-то снял с моих плеч невидимый, давящий груз одиночества.
Я действовал на инстинкте, более древнем, чем все правила приличия.
Поднял её, такую лёгкую и такую невероятно сильную и притянул к себе.
Её тело податливо прильнуло ко мне.
И поцеловал её, стараясь передать с поцелуем всю нежность, которая внезапно проснулась во мне и всю благодарность за её порыв.
Глава 13
* * *
— ЮЛИЯ —
Завтрак прошёл под аккомпанемент его редких, но убийственно точных комплиментов.
«Омлет отличный. Чай крепкий, как надо. Ты – просто красавица».
Каждая его фраза была как маленькая награда, и с каждым разом моя внутренняя уверенность росла: да, Захар идеальный.
Ценит простые вещи.
Говорит, что думает.
И смотрит на меня таким взглядом, от которого всё внутри поёт.
После еды он, не дожидаясь просьб, встал и сказал:
— Пойду, снег у ворот уберу, потом баню протоплю. К Новому году должны войти чистыми. Ты не против бани? Николай и веников обещал берёзовых.
— Я только всеми руками «за»! Тем более, когда такой банщик… Ты ведь меня хорошо пропаришь?
Он та-а-а-к на меня посмотрел и произнёс:
— Да, я тебя хорошо пропарю.
У меня на щеках возник жаркий румянец.
Мы оба всё правильно поняли.
И он так спокойно и по-хозяйски всё нашёл.
Вооружился лопатой и направился чистить снег.
Красота.
Моё сердце ёкнуло от этой мужской хозяйственности.
Я же отправила вариться овощи.
Картошка, морковка, свёкла, яйца закипели в кастрюлях, наполняя дом знакомым, детским запахом предпраздничной готовки.
Потом я поймала себя на мысли, что майонеза-то нет.
А мой «лёгкий» греческий йогурт, что я привезла для «оливье» и «шубы» – точно не вариант.
Захар, я была уверена, не оценит.
Он точно оценит классику с мазиком.
Мысль о том, чтобы съездить в деревню за майонезом, сметаной и, возможно, чем-то ещё вкусным и нездоровым, вызывала не раздражение, а азарт.
Потому что это для него.
Чтобы порадовать.
Чтобы увидеть, как он оценивающе бросит взгляд на один салат, на другой и одобрительно кивнёт.
Пока овощи варились, решила навести небольшой порядок.
Сам дом будто ждал этого.
Я отыскала в кладовке допотопный пылесос, похожий на космический корабль из моих детских снов.
С трепетом воткнула вилку в розетку.
Мотор жалобно взвыл, проглотил грамм пыли с ковра… и тут же испустил дух.
Свет в доме мигнул, и из недр аппарата повалил едкий чёрный дым с запахом горящей проводки.
— Капец, – изрекла я, глядя на дымящийся прибор.
Ну что ж, значит, уборка будет по-старинке.
Я вздохнула не с досадой, а с каким-то даже весёлым принятием.
Нашла веник, ведро и тряпку.
Включила телевизор.
К счастью, он ожил.
Зашипел, а потом… зазвучала знакомая, до слёз родная музыка из старого фильма.
Красивый голос советской актрисы заполнил комнату.
И всё, магия случилась.
Под эту песню, под смех и диалоги из детства, я подметала и мыла пол.
Я давно, ой, как давно, не испытывала такой тихой, глубокой радости от простых действий.
В городе уборка была синонимом потерянного времени, битвой с вечным хаосом одиночества.
Готовка – необходимостью, часто одинокой трапезой перед ноутбуком.
А сейчас…
Все отварённые овощи, яйца, вымытые полы – это был кирпичик в то хрупкое, невероятное пространство, которое мы создавали здесь вдвоём.
Я делала это не для себя.
Я делала это для нас.
Для того чтобы вечером, когда мы вернёмся из бани пахнущие дымом и берёзовыми вениками, ему и мне было тепло, уютно и… вкусно.
Чтобы Захар почувствовал, что о нём заботятся.
Не как о госте, а как о своём человеке.
Я поймала себя на мысли, что у меня возникло какое-то древнее, женское чувство: словно я обустраиваю логово для
