везут в коллекцию.
Дениз сидит рядом. Он не говорит ни слова, но то и дело поворачивает голову и смотрит на меня своим тёмным, пронзительным взглядом, от которого хочется съёжиться. Я невольно крепче прижимаю Машу, пытаясь защититься от этого всепроникающего взгляда. Жест не ускользает от его внимания.
Он молча снимает свой идеально скроенный пиджак.
— Наклонись, — его голос — тихий шёпот у самого уха, но звучит как приказ, которого невозможно ослушаться. Я неосознанно подчиняюсь, отрывая спину от прохладной кожи кресла, и в следующую секунду тёплая, тяжёлая ткань ложится мне на плечи. Я вздрагиваю. «Зачем он это делает? — страх стучит в висках. — В машине совсем не холодно».
Запах. Он окутывает меня со всех сторон. Дорогой парфюм с нотками сандала и табака, и под ним — его собственный, ни с чем не сравнимый запах власти, уверенности и скрытой угрозы. И самое страшное… самое страшное, что мне хочется закутаться в этот пиджак с головой. Спрятаться в нём от всего мира. И от него самого.
Я поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. В его зрачках на мгновение вспыхивает огонёк триумфа. Он знает. Знает, какую бурю вызвал во мне этим простым жестом.
Поездка кажется вечностью. Наконец, машина замедляет ход и сворачивает с оживлённой улицы, въезжая в массивные кованые ворота. Они закрываются за нами с глухим, рокочущим стуком, который отдаётся где-то глубоко внутри.
Моему взору предстаёт огромная, современная вилла, утопающая в зелени и мягкой подсветке. Панорамные окна, несколько этажей, бассейн, мерцающий бирюзой в ночи. Красиво до умопомрачения. И страшно до дрожи в коленях.
Дверца машины открывается с тихим щелчком. Дениз выходит первым, а затем обходит машину и забирает Машу. На одно мгновение наши пальцы соприкасаются. Прикосновение обжигает.
В этот миг что-то обрывается внутри. Пока девочка была со мной, у меня была роль. Я — няня. Теперь же, когда он держит дочь, а я стою рядом с его пиджаком на плечах, я теряюсь.
Мы идём по широкой дорожке, выложенной гладким светлым камнем. Ночной воздух густой и тёплый, наполненный пьянящим ароматом цветущих растений и стрекотом цикад. Вилла передо мной — настоящее произведение архитектурного искусства: стекло, камень, многоуровневые террасы, утопающие в зелени. Она прекрасна, как райский сад, и также пугает.
Мы не успеваем дойти даже до середины дорожки, как массивная входная дверь из тёмного дерева распахивается, открывая взгляду залитый светом холл.
И людей, которые нас ждут.
Глава 5
Его губы жёсткие, требовательные, подчиняющие.
В первое мгновение я цепенею от шока. Это не может происходить на самом деле. Не может этот мужчина, который фактически купил меня, целовать меня в первый же вечер в его доме.
Сознание возвращается резко. Я упираюсь ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но это всё равно что толкать каменную стену. Его пальцы только сильнее впиваются в мои волосы, удерживая голову под нужным ему углом. Другая рука скользит на талию, притягивая ближе, не оставляя ни сантиметра между нашими телами.
Я издаю сдавленный звук протеста, и он, наконец, отстраняется. Но не отпускает. Его лицо всё ещё слишком близко, дыхание обжигает кожу. В темноте его глаза кажутся совсем чёрными, бездонными.
— Sen benimsin, — произносит он низким, хриплым голосом.
Я не понимаю слов, но интонация... В ней звучит такая непоколебимая уверенность владельца, что по спине пробегает ледяной озноб.
Его большой палец медленно проводит по моей нижней губе, стирая невидимые следы поцелуя. Жест настолько интимный, настолько собственнический, что у меня подгибаются колени. Я бы упала, если бы он не держал меня.
— Спокойной ночи, Айла, — шепчет он по-русски.
Он отпускает меня так же внезапно, как схватил. Я покачиваюсь, хватаюсь за край туалетного столика, чтобы не упасть. Дениз отступает на шаг, и я вижу на его лице тень довольной усмешки. Он знает, что сделал со мной. Знает и наслаждается.
Развернувшись, он идёт к двери. У самого выхода останавливается, но не оборачивается.
— Не запирай дверь, — бросает он через плечо. — В этом доме закрытые двери — иллюзия.
Дверь закрывается за ним с мягким щелчком. Ноги подкашиваются, и я медленно падаю на стул.
След его губ всё ещё горит на моих. Я провожу по ним тыльной стороной ладони, пытаясь стереть это ощущение, но оно въелось под кожу. Господи, что происходит? И почему у меня до сих пор так бьётся сердце?
Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь. За окном мерцает ночной Стамбул. Город, где никто не придёт на помощь.
Поднимаюсь на нетвёрдых ногах и иду в ванную. Мне нужно смыть с себя его прикосновения, его запах, саму память об этом поцелуе. Но когда я включаю воду и смотрю в зеркало, то вижу свои губы — припухшие, покрасневшие. Вижу свои глаза — расширенные, потемневшие. И самое страшное... самое постыдное...
В них не только страх.
Там есть что-то ещё. Что-то, чему я отчаянно не хочу давать имя.
Я резко отворачиваюсь от зеркала и включаю воду на полную мощность.
Ночь не приносит облегчения. Я лежу на огромной кровати, укрывшись жемчужно-серым шёлком до самого подбородка, и вслушиваюсь в звуки чужого дома. Где-то далеко тикают часы. За окном шелестят незнакомые растения. Волны тихо бьются о берег. Дом дышит, скрипит, живёт своей ночной жизнью, и каждый звук заставляет меня вздрагивать.
А вдруг он вернётся?
Эта мысль не позволяет закрыть глаза. Я вспоминаю его слова о дверях, о том, что запирать бесполезно. Значит, он может войти в любой момент. Может, снова...
Я резко сажусь, отгоняя эти мысли. За стеклянной стеной мерцает Босфор. Красота настолько пронзительная, что хочется плакать. Или это просто усталость и страх делают меня такой сентиментальной?
Включаю ночник и иду к шкафу — может, хоть распаковка вещей отвлечёт от тяжёлых мыслей. Но когда открываю дверцы, у меня перехватывает дыхание.
Я точно помню, что внутри стоял мой чемодан. А теперь мои вещи уже висят на плечиках. Аккуратно по цветам. Бельё аккуратно сложено в выдвижных ящиках. Только теперь обращаю внимание, что и косметика расставлена на туалетном столике. Кто-то трогал моё самое личное, перебирал, раскладывал. Вторжение в личное пространство настолько явное, что становится дурно.
Но это не всё. Рядом с моими простыми платьями висят новые. Шёлковые, кашемировые, явно безумно дорогие. Я провожу рукой по нежнейшей ткани цвета морской волны и вижу бирку — мой размер.
Откуда он знает?
