class="p1">В другом отделе — новое бельё. Кружевное, изысканное, откровенное. Я захлопываю ящик, щёки горят от стыда и возмущения. Это переходит все границы.
Возвращаюсь в постель и натягиваю одеяло до самого носа, словно оно может защитить меня. Где-то внизу раздаётся приглушённый мужской голос — кажется, Дениз с кем-то разговаривает по телефону. Язык не русский, интонации резкие, властные. Что за дела он ведёт посреди ночи?
Я закрываю глаза, пытаясь заставить себя уснуть. Завтра нужно быть сильной. Ради Маши. Ради тёти и Насти.
Всего год. Триста шестьдесят пять ночей в этой золотой клетке.
Я начинаю считать их, как считают овец, и где-то на сотой проваливаюсь в тревожный сон, полный тёмных глаз и древесного запаха.
Просыпаюсь от стука в дверь.
Глава 6
Звук резкий и требовательный.
Солнце уже высоко — яркие лучи пробиваются сквозь лёгкие занавески, слепят глаза.
— Айла ханым? — голос Лейлы звучит настойчиво. — Завтрак через полчаса. Дерья ханым не любит опозданий. — говорит она на ломанном русском.
Вскакиваю с постели, сердце колотится. Первое утро, и я уже нарушаю какие-то правила, о которых даже не знала.
— Я... я сейчас, — откликаюсь хриплым со сна голосом.
— На кресле ваша одежда для завтрака, — добавляет Лейла и удаляется.
Одежда для завтрака? Я подхожу к креслу и вижу то самое аккуратно разложенное платье цвета морской волны, из новых. Рядом — бежевые туфли на низком каблуке и даже украшения: тонкая золотая цепочка и серьги-капельки.
Они что, будут каждое утро выбирать, что мне носить?
Хочется надеть своё, простое и привычное, но что-то подсказывает: это будет воспринято как вызов. А мне нужно продержаться год, не создавая конфликтов.
Быстрый душ, минимум макияжа. Платье садится идеально, словно сшито на заказ. В зеркале отражается элегантная незнакомка — не учительница начальных классов из спального района Москвы, а... кто? Содержанка богатого турка?
Я отгоняю эти мысли и выхожу из комнаты.
Лейла уже ждёт в коридоре. Она окидывает меня оценивающим взглядом, кивает и жестом приглашает следовать за ней.
— Айла ханым, — говорит она, пока мы спускаемся по мраморной лестнице. — Я объясню правила. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в восемь вечера. Опаздывать нельзя. С Мерьем занятия утром и после обеда. Территорию покидать нельзя без разрешения Дениза бея. Во вторник и четверг — уроки турецкого языка. Вопросы?
Десятки вопросов роятся в голове, но я качаю головой. Лейла приводит меня в залитую солнцем столовую с видом на сад. За длинным столом восседает Дерья ханым в строгом чёрном платье. Рядом с ней стоит Фатма. Больше никого.
— Доброе утро, — говорю я.
Дерья ханым поднимает на меня холодный взгляд. Несколько секунд изучает, словно оценивая товар, затем кивает на стул напротив.
— Садитесь.
Сажусь, спина прямая, руки на коленях. Фатма наливает мне чай из серебряного чайника. На столе — свежая выпечка, сыры, оливки, мёд. Всё выглядит восхитительно, но кусок в горло не лезет.
— Мой сын, — начинает Дерья ханым без предисловий, — имеет свои... слабости. Я не одобряю его выбор, но раз вы уже здесь, выслушайте меня внимательно.
Она делает паузу, отпивает чай.
— Вы здесь только для Мерьем. Не стройте иллюзий. Не воображайте себя частью этой семьи. Вы — наёмная работница, не больше. Одежду потом сможете забрать с собой, но украшения придётся оставить. Всё это выдали для вас ради нашего статуса.
Каждое слово как пощёчина, но я молчу.
— Три няни до вас уже совершили ошибку, думая иначе, Ольга, — продолжает она, делая акцент на моём имени. — Они недолго задержались в этом доме.
— Я понимаю, — тихо отвечаю я. — Через год я вернусь домой.
— Надеюсь, что так, — её взгляд становится жёстче. — Потому что мой сын может быть... увлекающейся натурой. Но его увлечения всегда временны. — и тише со вздохом добавляет: — Как и для его отца. — А вот последствия для объекта увлечения — нет.
— Можно вопрос? — спрашиваю я.
— Что вы хотите узнать?
— Здесь все говорят на русском…
— Потому что я русская. И жена Дениза — тоже. Ещё и поэтому прислушайтесь к моим предостережениям.
Она встаёт, давая понять, что аудиенция окончена.
— И ещё, — добавляет она уже у двери. — Держитесь подальше от Эмира. Младший сын думает, что всё в жизни — игра. Но вы ведь не игрушка? По крайней мере, пока делаете свою работу хорошо.
Она уходит, оставив меня одну в залитой солнцем комнате. Я смотрю на нетронутый завтрак и думаю: что же здесь происходит? Что за семья, в которую я попала?
И что случилось с теми тремя нянями?
Больше к завтраку никто не вышел.
После завтрака Лейла ведёт меня в детскую. Маша сидит у огромного окна, прижавшись лбом к стеклу. Её маленькая фигурка кажется особенно хрупкой в этой просторной комнате, заполненной дорогими игрушками, к которым она явно не притрагивается.
— Мерьем, — мягко говорит Лейла. — Айла ханым пришла.
Девочка оборачивается, и я вижу следы слёз на её щеках. Что-то сжимается у меня в груди. Она совсем не выглядит счастливой, как положено ребёнку её возраста.
Лейла оставляет нас одних. Я медленно подхожу к окну и сажусь рядом с Машей на широкий подоконник. Не говорю ничего — просто сижу рядом, давая ей привыкнуть к моему присутствию.
Через несколько минут её маленькая ладошка находит мою. Пальчики холодные, дрожащие. Я осторожно сжимаю их, и Маша вдруг резко встаёт, потянув меня за собой.
Она ведёт меня из детской, по коридору, вниз по лестнице. Мы проходим мимо гостиной, столовой, каких-то закрытых дверей. Маша движется уверенно, явно зная, куда идёт. Наконец, она останавливается у неприметной двери в конце коридора первого этажа.
Толкает её — и мы оказываемся в маленькой библиотеке.
Здесь совсем не так, как в остальном доме. Никакого показного шика — только старые кожаные кресла, потёртый персидский ковёр и стеллажи с книгами от пола до потолка. Пахнет старой бумагой. Уютно.
Маша ведёт меня к креслу в углу, где на маленьком столике лежит толстый фотоальбом. Она забирается ко мне на колени — доверчиво, как будто мы знакомы годы, — и открывает альбом.
На первой фотографии — молодая женщина с русыми волосами и огромными серыми глазами. Она смеётся, запрокинув голову. Красивая. Живая. Счастливая.
Маша тыкает пальчиком
