дракону. Про высокую башню, из которой нет выхода. Про то, как она каждый день смотрела в окно, мечтая о свободе.
Слишком знакомый сюжет. Только там ничего нет о том, что при виде дракона принцесса внезапно превращается в безвольную куклу.
— Не ожидал вас здесь увидеть, девочки.
Я вздрагиваю, теряя нить повествования. В дверях стоит Эмир.
Глава 8
В отличие от брата, он выглядит безобидно: широкая улыбка, открытый взгляд, руки в карманах светлых брюк. Совсем не похож на хищника. На первый взгляд.
— Эмир, — выдыхаю я, инстинктивно обнимая Машу.
Он входит, движения лёгкие, непринуждённые.
— Маша обычно прячется здесь, когда грустит, — говорит он по-русски, с едва уловимым акцентом. Садится в кресло напротив, скрестив ноги. — Вижу, ты уже узнала наш семейный секрет. Библиотека — единственное место в этом доме, где можно почувствовать себя живым.
Я молчу, не зная, что ответить. Он изучает меня — не так, как Дениз, не с голодом и властностью, а с любопытством и чем-то похожим на сочувствие.
— Маленькая библиотека — ещё и любимое место Айше, — добавляет он, склонив голову. — Она часами сидела здесь с Машей, читала ей сказки.
— Вы знали её? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю себя остановить.
— Давай на «ты»?
— Ладно.
— Айше была... особенной, — он говорит мягко, но что-то в его голосе заставляет меня напрячься. — Мой брат встретил её в Москве. Она работала в музее, кажется. Или в галерее? Красивая, умная, говорила на трёх языках. Дениз был... одержим.
Маша всё расслабляется у меня на коленях. Но смотрит в окно и кажется, что не слушает Эмира.
— Он привёз её сюда так же, как тебя, — продолжает Эмир, и его карие глаза смотрят прямо мне в душу. — Дал новое имя. Айше — значит «живая», «та, что живёт». Ирония, правда?
У меня пересыхает в горле.
— Маша, иди-ка отнеси книжку на место, — говорю я, потому что хочу узнать немного больше о её матери, но боюсь её расстроить.
Маша послушно спрыгивает с колен и бежит к стеллажам.
— Как умерла Айше? — спрашиваю тихо.
Эмир молчит долго. Потом наклоняется ближе, понижая голос:
— Официально? Несчастный случай. Упала с террасы третьего этажа. — Он делает паузу. — Но Айше боялась высоты. Никогда не выходила на ту террасу.
Кровь стынет в жилах. Я инстинктивно съёживаюсь, а потом оглядываюсь, чтобы Маша не услышала.
— Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, Оля, что брат не привык, чтобы ему отказывали. И ты ему понравилась. Очень. Он не из тех, кто отпускает то, что считает своим. Айше пыталась уехать. А потом…
— Потом она упала, — заканчиваю я севшим голосом.
— Маша не говорит с той ночи, — Эмир смотрит на девочку, которая тянется к полке повыше. — Врачи говорят — психологическая травма. Но я думаю, она что-то видела. Что-то, о чём боится рассказать даже жестами.
* * *
К ужину я надеваю самое скромное из своих старых платьев — серое, закрытое, незаметное. Бунт? Возможно. Но после откровений Эмира мне физически страшно надевать то, что выбрал для меня Дениз.
Спускаюсь в столовую ровно в восемь. Они уже все там: Дерья ханым во главе стола, Эмир справа от неё, Дениз — слева. Место рядом с ним пустует. Для меня.
Он поднимает глаза, когда я вхожу. Взгляд скользит по моему платью, и что-то опасное мелькает в глубине зрачков. Недовольство? Раздражение? Но он молчит, только жестом указывает на стул.
Сажусь, стараясь держаться как можно дальше от него, но стол не такой уж широкий. Чувствую жар его тела, улавливаю знакомый запах. После вчерашнего поцелуя тело предательски реагирует на его близость — мурашки бегут по коже.
— Где Маша? — спрашиваю, чтобы нарушить гнетущее молчание.
— Мерьем устала, — холодно отвечает Дерья ханым. — Поужинает в своей комнате.
Странно. Весь день девочка казалась спокойной, даже умиротворённой. Но спорить я не решаюсь.
Фатма и другие служанки вносят блюда. Ужин проходит в напряжённой тишине. Дерья ханым изредка обменивается фразами с Эмиром — на турецком и на русском. Дениз молчит, но я постоянно чувствую его взгляд. Тяжёлый, изучающий, словно он пытается прочитать мои мысли.
Дениз берёт блюдо с долмой и, не спрашивая, накладывает мне на тарелку. Потом рис. Потом баклажаны в томатном соусе. Движения размеренные, почти механические — словно я ребёнок, неспособный сам о себе позаботиться.
Я сжимаю салфетку под столом, но к еде не притрагиваюсь. Просто смотрю на тарелку, полную блюд, которые он выбрал за меня. Молчаливый протест.
— Ты не голодна? — голос Дерьи ханым режет тишину. — Или наша еда недостаточно хороша для тебя?
— Просто... не очень хорошо себя чувствую, — отвечаю, опуская взгляд на тарелку.
Дерья ханым что-то бормочет себе под нос по-турецки, явно неодобрительное, но больше не настаивает.
Я наклоняюсь ближе к Денизу — так, чтобы только он слышал, — и шепчу сквозь зубы:
— Я сама могу выбрать, что мне есть.
Он медленно поворачивает голову. Наши лица оказываются так близко, что я чувствую его дыхание. Отпивает воду, не отводя взгляда, и также тихо отвечает:
— Могла бы. Если бы умела делать правильный выбор.
Укол. Я чувствую, как вспыхивают щёки, но сдерживаюсь, отстраняясь.
— А помнишь, брат, — Эмир откидывается на спинку стула, в его голосе звучит лёгкая ностальгия, — как Айше добавляла в долму какие-то приправы? Необычно, но получалось невероятно...
Дениз медленно опускает стакан. Ставит его на стол.
— Эмир, — произносит он ровно, почти мягко, — расскажи лучше о своём новом проекте. Я слышал, ты расширяешь производство?
Тон вежливый. Но что-то в нём заставляет Эмира замолчать на полуслове. Тот медленно кивает.
— Да, конечно, — поспешно соглашается он, переключаясь на другую тему.
Дерья ханым наблюдает за сыновьями с нечитаемым выражением лица, пальцы её скользят по ножке бокала. Она тоже поняла. Все поняли.
Запретная тема. Имя, которое нельзя произносить за этим столом.
Повисает неловкая тишина. Я тянусь за стаканом с водой, но рука предательски дрожит. Вилка со звоном падает на пол.
Мы оба: я и Дениз наклоняемся одновременно. Его пальцы накрывают мои на холодном металле. Жар и электрический разряд пронзают от кончиков пальцев до сердца. Я пытаюсь отдёрнуть руку, но он крепко
